ПОДОНОК (повесть одного дня)

Автор: admin Опубликовано: 3 марта 2011

d0bfd0bed0b4d0bed0bdd0bed0ba-d0b4d0bbd18f-d0b8d0bdd0b5d182d0b0

“Кто есть подонок, - скажете вы, – это отбросы

общества, отстой, человек беспринципный,

непредсказуемый, совершающий поступки,

шокирующие  своим цинизмом. Поэтому

думать, говорить и делать он может всё что угодно,

невзирая на правовые нормы и существующую

нравственность”.

А если в обществе, где он вырос в большинстве

своём процветают и становятся успешными

негодяи и мерзавцы…

Что тогда?

ГЛАВА 1. Жертва

Вас часто называют подонком? Нет?

А я уже привык.… Для меня это – так, невзрачное обыденное словечко, вылетающее из уст человека в момент его полной беспомощности, парализованной воли. Когда уже нет иного бесконтактного способа для выражения своего негодования, заполнившего все внутренности и раздувающегося изнутри, словно туда бросили карбид.

Как результат неспособности и неумения регулировать непредвиденные ситуации, повергающие его мозг в коллапс.

Что значит это произнесённое сочетание нескольких согласных и гласных букв, по сравнению с теми переживаниями, которые испытывает индивидуум, произносящий их? В такой момент я наблюдаю перед собой бурую, похожую на свёклу, физиономию, дрожащие слюнявые губы, выпученные глаза, готовые прорвать сдерживающие их веки.

Словно я приоткрыл крышку кастрюли с наваристым кипящим борщом, где всё клокочет, бурлит и ухает, будто в преисподней. Бывает, даже брызнет капелюшечкой и обожжёт. Но так… примитивно и жалостливо!

Вот и сейчас владелец шикарного глазастого мерседеса, чёрной дырой стоящего на фоне снежного сугроба, пытается прокричать это слово через окно моей надёжной водительской двери, за которой я уверенно сижу в четырёхтонном грузовике.

А на чём, по-вашему, должен ездить настоящий подонок? На жигулях? Вот то-то же!

Об этом и кричит жирная физиономия, что, мол, я подонок специально забрался так высоко.

Ну, а если это действительно так. Какое ему дело, на чём я езжу? Только если я чувствую себя независимым и могу здраво рассуждать – я настоящий. Разве можно, следуя на легковушке, быть спокойным? Когда тебя прижимают со всех сторон и норовят столкнуть на обочину. Кто тебя заметит, пока не попадёшь под колёса!

Его счастье, что он ездит аккуратно. Видимо учился вождению в автошколе, а не купил права как большинство участников движения, с которыми я имею дело. Обычно заезжаю вперёд – ррраз… по тормозам. И птичка в клетке! Можно и на повороте зацепить, но предварительно перестроиться в правый ряд.

Чтобы зарабатывать на жизнь, машине пришлось сделать недорогой тюнинг: декорировать кузов сзади, опустив его так низко, чтобы даже спортивная Хонда смогла въехать прямо в отражатели, повесить со всех сторон разноцветные катафоты, усилить стопы и поворотники. Мало того у меня сзади стоит видеокамера, которая когда-то работала, но мне её повесили как муляж для завышения ценника при получении страховки.

До страховки дело, как правило, не доходит. Чайники с купленными правами не любят светиться. Дав мне сотку или две баксов, сматываются. А я продолжаю охоту. В свете фар ночью моя машина сзади напоминает новогоднюю ёлку, поэтому я работаю только днём.

…. Похоже, толстяк начал вопить, ещё не видя, кто сидит за рулём, ненавидя просто то, что сделали с его авто – видать, он его очень любит. Теперь, глядя в мою кабину, он возненавидел меня и моё лицо. Ещё бы.

Я представляю, как он по утрам смотрится в зеркало, пытаясь раскрыть заплывшие кроличьи глазки. Скоблит своё свинячье лицо одноразовыми лезвиями, вспоминая, как оно выглядело в юности. Теперь он может полюбоваться на мой низкий волевой подбородок, голубые глаза, надменную улыбочку, обнажающую крепкие белые зубы. Но это его ещё больше заводит.

Я чувствую, как постепенно отдаюсь его безудержной ненависти, купаюсь в ней. Словно погружаюсь в горячую наполненную голубой водой ванную – мне это знакомо. Он не первый кто доставляет мне удовольствие. Блаженные мурашки возбуждения бегут по всему телу, щекочут нервы и впрыскивают адреналин в кровь.

Девушки говорят, что я похож на Кена, правда, повзрослевшего - стараюсь их не разочаровывать. Хотя эта безмозглая пластиковая кукла стоящая в обнимку с Барби не вызывает у меня интереса.

Времена сменились и лет десять назад этот.… Как его назвать? Гражданин? Товарищ? Земляк? Позвонил бы по телефону, и прилетела бригада патологических уродов на чёрных бумерах. Отобрали машину, а меня - в лес, расписку писать. Там бы они позабавились!

Но время ушло! Теперь есть ОСАГО! Спасение и гарантия неприкосновенности подонков типа меня. Наконец-то меня стало охранять государство! Государство, защищающее подонков – где это видано? Смешно! Просто блокбастер какой-то. Похоже на «Город грехов» Тарантино.

…Теперь толстяк начинает орать белугой, словно хочет своим пронзительным криком выкинуть меня из машины и заставить ползать на коленках вокруг его огромной туши, укутанной в норковую шубу…

Бедные зверьки!

Сколько их понадобилось: двадцать – пятьдесят? Быть может, они всей семьёй наблюдают с облаков, как их профессионально выделанные шкурки согревают это жирное обрюзгшее тело, спешащее на важную встречу, заставляя его потеть при любом внезапном волнении и переживании.

Прыгают неуловимо и неслышно по невидимым потокам струящихся воздушных ветерков, перескакивают на завихрения кружащих снежинки вьюг, затаив глубоко внутри великое огорчение и разочарование о невыполненном долге, предписанном повелительницей мира, природой – о дальнейшем продлении своего рода.

…Нехотя поворачиваюсь к окну, где, словно в цветном телевизионном экране, продолжает утаптывать снег жирный боров. Незатейливо и дружелюбно, словно все его ругательства относятся не ко мне, спрашиваю:

- Может, вызвать ГАИ?

Вижу, как он резко вскидывает голову вверх, так что его кепка с меховой оторочкой сползает на затылок. Видать сильно торопится по своим делам. Знает, что милиционеры раньше чем через пару часов не приедут. А позади уже собирается пробка, и народ начинает гудеть. Я привычный, а ему конечно несолидно на виду у всех кружить вокруг грузовика.

Наверно у него закончились слова. Начинает сильно махать пухлыми руками. Рукавом шубы задевает снег на правом переднем крыле моей автомашины и тот падает на неубранную мостовую. Я не возражаю. Пусть он хоть всю машину почистит от утренней наледи. В такие морозы прилипшая снежная корка становится дополнительной защитой для кузова, и я её не стряхиваю. Протираю стекла, да и всё.

… Дам ему время успокоится - делаю музыку громче.

Это - Квин. Моя любовь! Особенно композиция «Мама».

Из всей песни я могу понять только это слово, которое лучиком пробивает дорогу к моей душе среди нагромождений чуждых мне интонаций. Хотя звучит оно с иностранным акцентом и поэтому совершенно не кажется мне родным. Тем, что я когда-то в первом классе прочитал в букваре и, глядя на рисунок, мысленно, с помощью учителя, осознал, что оно означает. Этот рисунок я помню до сих пор:

«Мама мыла раму»….

Маленькая женщина в красной юбке и синей блузке, стоя на подоконнике, отчаянно машет по окну тряпкой, смывая осевшую городскую пыль. И почему – «раму», если она трёт стекло? Вот так с детства нас учат воспринимать не совсем правильно, казалось бы, простейшие, реально существующие, вещи.

У неё есть ребёнок, и это совсем не я. Отчего становится грустно, потому, что женщина на рисунке старается для какого-то другого малыша, а я должен называть её «мамой»…

Но потому, как протяжно и сладко это слово произносится в песне, как вокруг него собираются все остальные многоликие, тянущие за душу, непонятные мне звуки, окутывая его едва уловимым туманом, я постепенно отгораживаюсь вместе с ним от всего вокруг и замираю. Мою расслабленную субстанцию упрямо затягивает внутрь некой потусторонности, где можно протянуть руку и почувствовать родное тепло в незнакомой таинственной глубине, хранящей нечто близкое и ностальгическое. То, что хотелось ощутить с тех пор как её не стало.

Но в последний момент становится стыдно за ощущение ложного чувства собственной слабости и беспомощности, которые кто-то может подглядеть со стороны. И посмеяться надо мной.

Даже теперь, после стольких лет самоутверждения и убеждения себя в независимой самостоятельности, становится страшно, что растворив своё сознание в мелодичном звучании этого слова, я не смогу вернуться в первоначальное состояние, навечно застряну где-то посреди мироздания. Маленькой взвешенной частичкой вселенской гармонии, подхваченной глобальными мировыми потоками циркулирующих чувств!

…Я бы мог сказать, что совершенно случайно задел этот зализанный мерседес правым бортом своей автомашины, но зачем мне это говорить? Для чего вообще открывать рот, если меня об этом не просят, если все знают за меня всё, думают за меня, и рассуждают.

Сначала мама. Затем преподаватели в школе.

И женщины, которых приводишь на одну или две ночи. Они всегда знают обо мне больше, чем я сам. Они расставляют на полочках в ванной комнате мои принадлежности гигиены. Развешивают на вешалки одежду в шкафу. Покупают мне одеколон и модную зубную щётку. Они расчёсывают мне волосы, а затем укладывают в постель и нежно шепчут, прижимаясь и лаская, что мне сейчас будет хорошо. Откуда они это знают? Кто просветил их всех о сути моей жалкой натуры, примитивной с самого детства.

Быть может, об этих шлюхах тоже кто-то знал больше их самих. И они послушно делали то, что им рекомендовалось чьим-то мнением? Продолжая этот указующий круговорот, они смотрели на меня, убеждая, что им со стороны виднее.

С какой стороны?

С какой стороны мы смотрим друг на друга, указывая и давая советы?

Не спрашивая…

Просто так….

Ради того, чтобы как-то подняться над таким же как ты?

Чтобы хоть чуточку добавить к тому, что получено им в наследство от родителей?

Хотим выглядеть творцами, несущими последний гениальный штрих недостающий совершенству?

И как приятно не слышать советов и рекомендаций. А быть собой, каким ты есть. Не знать и не понимать чужих поучений. Даже если их мнения о тебе совпадают, наплевать на то, что они думают. Следовать своим путём.

…Ну, да! Зажёгся зелёный. Я газанул. Как положено, зад машины понесло вправо и зацепило левую дверь легковушки надраенной с отливом.

Спросите, зачем газанул, если знал? Да я и сам себе не могу объяснить. Что-то внутри меня щёлкнуло, ослепило, и я уже не мог контролировать свою правую ногу. У меня всегда так получается. Быть может я не очень уравновешенный? Так на собраниях в школе говорили моей маме.

А потом и мне. На философском факультете университета, где я обучался целых три года. Записывал в тетрадку, кто из студентов, когда и сколько заплатил денег за экзамен. Листки были аккуратно расчерчены на графы, и узнать, на сколько обогатился каждый из преподавателей, было вполне реально. Я снёс эту тетрадку ментам.

Когда через неделю меня пригласили в отдел милиции, декан с ректором были уже там. Меня спросили, кого надо выгнать: весь педагогический состав или только меня. Я ответил, что «состав». Но почему-то поступили наоборот, и мне пришлось летом сдавать экзамены в другой вуз. Тетрадку в милиции потеряли, а жаль!

Я понял, что надо изучать психологию.

Решил не смотреть по сторонам и не слушать, как сдают сессии однокурсники. Я быстро понял, почему преподаватели требуют покупать написанные ими учебники, предлагают репетиторство отстающим, а на практику посылают в фирмы своих друзей и родственников о чём не замедлил сообщить на общем профсоюзном собрании, которое собиралось защищать права студентов. Но видимо для этого им потребовалось в первую очередь избавиться от меня, и ближайшую сессию я не сдал.

Моя мать мечтала, чтобы я окончил университет и получил образование - извини!

Её лицо, как сейчас, стоит передо мной: круглое, словно солнышко, с маленьким острым носиком и впалыми щеками.

«Солнышком» её называли наши соседки старухи, улыбаясь на общей кухне и недовольно ворча в своей комнате, мечтая об отдельной квартире. Лицо матери всегда казалось мне немного вогнутым, нависающим надо мной как немой вопрос. А я глядел на неё снизу вверх и не знал что ответить.

Уже давно ей никто ничего не ответит кроме меня, и я всё гадаю, перебираю в памяти то, что когда-то случалось со мной. Ищу ответ, хотя её вопрос мог относиться совершенно не ко мне.

Теперь она слушает только меня, потому, что кроме «подонка» никто не приходит к её могиле, которая скоро сравняется с землёй. Мне кажется, что так будет лучше.

Человек вообще не должен оставлять после себя какие-то неровности и шероховатости, торчащие разрисованные каменные глыбы или воткнутые кресты. Откуда пришёл - туда и вернись. Уйди из жизни, растворись в природе, словно тебя и не было здесь. Не нарушай её гармонию.

Когда я умру, то попрошу, чтобы меня сожгли. А пепел просто подбросили вверх, чтобы его подхватил порыв ветра и разнёс по лугам, полям и озёрам. Чтобы он растворился во всём. В воздухе, воде и земле. И может быть кто-то вдохнёт его, и я обрету новую жизнь, о которой гундосят продажные попы на протяжении столетий, призывая народ к смирению.

Тогда я точно смогу рассказать есть ли жизнь поле смерти. Но не уверен, что мне это будет нужно, а живым тем более.

Отец тоже не приходит на кладбище. Скорее всего, он и не знает, что мать умерла. Он и про меня – то ничего толком не знает теперь. Бросил семью, когда мне было лет десять. А сейчас мне тридцать пять. Значит ровно двадцать пять лет назад. А может и не бросил. Откуда мне знать, что творилось в его голове и душе. Возможно, он искал спасения и обрёл его в другом месте, где нет меня.

От него в моей комнате коммунальной квартиры остался только жёлтый двухколёсный велосипед. Раньше у него было третье колесо. Но со временем оно стало мешать разгоняться, и мы его сняли. Отец научил меня держать равновесие. Пожалуй, это единственное, чему он меня научил. Но это не так уж мало.

Держать в жизни равновесие можно, только если ты двигаешься вперёд. Это я понял из его уроков. Остановишься, и ничто не спасёт тебя от падения. Но и ведь равновесие может быть разное. Клоун стоит на руках вверх тормашками, и весь мир кажется ему перевёрнутым. Наверно есть клоуны, которым так стоять удобней.

Клоунов я не люблю…. Не тех, кто с картошкой на носу и шариками в руке развлекают детей в летних парках и скверах, появляются на аренах цирков.

Я о клоунах, одетых от Кардена и кутюр, которые заседая в кожаных креслах, делают вид, что налаживают жизнь. Чью?

Когда они успели завоевать такую популярность в нашей стране?

В средневековье, ради смеха шутов выращивали в кривых горшках и, становясь взрослыми, своим уродством они смешили окружающих. Жизненная трагедия дарила им зоркость взгляда и остроту речи. К ним прислушивались.

Теперь калечат души, выращивая в извилистом сосуде безнравственности. Это становится заразным. Приобретая душевное уродство, они становятся компрачикосами - делая подобное из своих невинных детей.

Нам объясняют, что всё это в порядке вещей, что цивилизация идёт вперёд, принося новые формы общения.

Взрослые часто так говорят!

Помните ту игру, когда дети под музыку ходят вокруг нескольких стульев и, как только музыка заканчивается, садятся на них. Тот, кому не хватило места, уходит со сцены.

Нам говорили, что выбывая, он проигрывает! Теперь я понимаю, что это не так - поскольку уходит он со стулом, дабы предоставить оставшимся продолжить соревнование. Значит, за победу борются не все, а только те двое, кто остаются последними, бегать под музыку, вокруг единственно оставшегося не занятого места. И лишь один из ребят должен уйти с пустыми руками!

От ощущения нечистоплотности становится грустно, и я периодически сижу на своём железном велике посреди комнаты. Маленькое неудобное седло до сих пор держит мою задницу в напряжении. Оно меня понимает и пытается залезть куда-то внутрь, словно тоже спасается от окружающей мерзости.

Педалей у велосипеда давно нет. Уже после ухода отца я скрутил их и выбросил на помойку, чтобы не смеялись друзья.

Когда все они катались на скейтах, я делал вид, что мне интересней на моём двухколёсном чуде. Показушно, с ветерком катился под гору, сидя, вытянув вперёд длинные, в кровавых засохших блямбах и царапинах, побитые ноги, периодически касаясь пятками асфальта, поддерживая равновесие.

Я даже смог некоторых из своих друзей убедить в испытываемом восторге, и поменяться инвентарём. После чего с наслаждением стоя на их доске, вращая бёдрами, безуспешно пытался сдвинуться с места.

…Толстяк за окном немного успокоился. Так всегда бывает, когда человек начинает думать. Он очень торопится и мне всё равно куда. Потому, что я не тороплюсь вовсе. Я ещё долго буду кататься по городу и рассматривать водителей, едущих по своим делам, спешащих на работу, в семью или к друзьям на угощение. Я никуда не спешу. Меня никто не ждёт. Потому что я – подонок!

И когда эта толстая мразь презрительно протягивает мне сто долларов и сматывается, надеясь, что ситуация урегулирована, я беру деньги, а чуть позже вызываю ГАИ. Ведь я ничего ему не обещал. А то, что он обо мне подумал и на что надеялся – это просто его заплывшее жиром воображение. Как тех шлюх, которые представляли, что делают мне хорошо, похотливо улыбаясь, заученно тёрлись о моё нагое тело.

Мне на это наплевать. Потому, что это моя работа. Она меня кормит.

Ведь и ему было наплевать на то, что думала моя мать, бережно неся свой драгоценный ваучер выданный государством. Меняя кусочек Родины выделенной ей дорвавшимися к власти демократами, на пару синюшных замороженных цыплят для праздничного Новогоднего стола…

ГЛАВА 2. Страна фантазёров и токсикоманов

… Я продолжаю стоять на Заневском проспекте. До приезда сотрудников ГАИ и моего страховщика времени много. Можно просто посидеть. В такие минуты меня всегда одолевают воспоминания. Справа от меня огороженная забором стройка. Несколько лет назад на этом месте красовался известный кинотеатр «Охта», и не менее известный бородатый депутат по фамилии Риммер доказывал, что это единственный оставшийся оплот культуры в Красногвардейском районе Санкт-Петербурга доступный трудящимся.

Кого он подразумевал под «трудящимися»? Старух - соседок, которые регулярно продолжали голосовать за него, получая за свой голос разовый продовольственный поёк. Или сектантов, которые собирались здесь по воскресеньям, пели песни, водили хороводы, а потом раздавали шприцы и презервативы пришлым наркоманам.

Теперь бабки голосуют ещё и за его сына. Два пайка – сытнее! На заборе висит большой плакат о том, что здесь будет театр «Буфф». Может быть будет. Тогда я смогу ходить сюда пешком с какой-нибудь хорошенькой молодой девушкой и в антракте угощать её шампанским или пивом.

Мы будем говорить о психологии. Это так модно теперь. Она будет мне рассказывать о трансерфинге, нейролингвистическом программировании и другой западной дребедени, которыми зачитывается современная молодёжь, а я буду слушать и улыбаться. Думая, что русский человек всегда был умён своей душой. Наверно отсюда и повелось наше гостеприимство. Стоит сесть за стол и выпить по стакану водки – сразу понимаешь, кто перед тобой сидит: друг или подонок типа меня. А те тесты и семинары по изучению рефлексов, пришедшие с запада, где душа человека просчитана в математических формулах подонка вычислить не помогут – пусть попробуют!

Надеюсь, мне понравится бывать здесь, и я стану ближе к искусству. Пока про театр я знаю только то, что выучиться на артиста практически невозможно из-за большого конкурса. У всех, кто засветился на экране, уже подросли дети или племянники с племянницами.

Их толкают по проторенной дорожке, создавая творческую элитную республику со своими законами и правилами. Ещё одно государство в государстве. Выпускают фильмы, которыми сами восхищаются, награждают друг друга аплодисментами, львами и тем, что подкинет руководство страны в обмен на идейно-нравственное забвение.

Но в этом году конкурс в театральные вузы упал. Великие очереди как удавы начинают душить институты, где готовят чиновников – там общественная соска ближе, молоко жирнее и кажется неиссякаемым.

Теперь наша страна, похоже, снова становиться великой многонациональной державой. Но составляют её уже совсем другие республики: чиновников, банкиров, силовиков, нефтяников, кинематографистов, нанатехнологов и… всех остальных - кто остались за бортом, которых большинство. Эта последняя многочисленная республика, которая питает все остальные, скоро не сможет давать кровь.

Мой сосед Кузьма постоянно об этом намекает. Этот старый партизан уже давно пытается войти в доверие к матросам с Авроры, чтобы произвести выстрел.

…Рядом со стройкой стоит отделение милиции. Моё родное. Не потому, что я там родился. Просто с самого детства там заботливо хранятся мои фотографии. Наверно их собралось уже на целый альбом. Когда-то меня с пацанами доставляли туда почти через день: с чердаков, из подвалов, кооперативных ларьков и подсобок. Тут же справа от входа у покрашенной белой краской стены фотографировали пополняя имеющееся портфолио. В профиль и анфас. Записывали в картотеку, указывая появившиеся приметы: новые наколки и шрамы. Описывали одежду.

Страшно было только в самый первый раз лет в десять. Когда нас отловили на чердаке девятиэтажки с полиэтиленовыми мешками и клеем «момент»…

Сейчас я уже не помню, кто первый и когда предложил посмотреть мультики. Но это действительно было здорово. Немного клея в пакет, помахать, чтобы он надулся и запах перемешался с воздухом. Нырк внутрь – в иную реальность.

Это повторялось почти ежедневно, пока нас не стало на одного меньше. Полиэтилен должен быть прозрачным, чтобы можно было видеть глаза. Когда приятель начнёт глубоко засыпать, закрывая веки – успеть сдёрнуть мешок с головы.

Почему «Длинный» этого не сделал, когда «Жаба» закрыл глаза и повалился на бок, я не знаю. В этот момент в моём сознании уже радостно скакали радужные человечки, сталкивались, превращаясь в причудливых весёлых монстров, а затем куда-то бежали, зовя меня за собой. Я летел за ними, отталкиваясь от воздуха, не чувствуя под собой опоры. Не задумываясь о том, куда они меня завлекают. И только где-то глубоко внизу разверзалась чёрной пропастью, осевшая в памяти, реальность существования, которая страшила возвращением на деревянные неотёсанные лежанки чердака, необходимостью идти в школу, получать подзатыльники от родителей и учителей за невыполненное домашнее задание.

Сон прошёл, и я услышал тянущийся, словно разматываемая нить, изредка прерывающийся звук, похожий на писк комара - это плакал «Длинный». Всхлипывая, сидел на прожженном старом полосатом матрасе, и тихо протяжно скулил, как-то тоненько, иногда замирая, словно переходя на неулавливаемую ухом частоту. Периодически поднимал вверх лицо и глядел в маленькое чердачное окно, словно ожидая появления оттуда своего ангела - хранителя.

Из его носа гусеницами ползли вниз зелёные сопли. Они останавливались над верхней губой, сильно вздёрнутой вверх, где смешивались с текущими из глаз слезами. Размазывались рукавом по щекам, и, высыхая, становились похожими на торчащие в стороны и вверх смешные усы кота Базилио из детской сказки.

«Длинный» рассказывал, что его шрамы это результат драк с соседскими подростками. Но я-то слышал от его бабки, что он родился с приросшей к носу губой, отчего её потом разрезали. И поскольку я никому не рассказывал эту историю, «Длинный» всегда меня защищал. Хотя не только меня. Он хотел быть похожим на справедливого шерифа из американского боевика. Был на пару лет старше нас и выше на целую голову.

Позже он рассказывал, что там, на чердаке, глядя на свет, идущий с неба, молился, чтобы всё изменилось, время вернулось обратно. В обмен, обещая всё, что у него было….

Наверно его богатство никого не прельстило. А может никто его не услышал или он говорил это не теми словами.

Наверно теперь «Длинный» знает нужные слова. Он не хотел воевать как «Потап» и вместо армии ушёл в Череменецкий монастырь….

«Потап» ещё сидел с мешком на голове, ничего не замечая. Его веки периодически приподнимались, открывая белки глаз с закатившимися зрачками. Через прозрачный целлофан, его лицо казалось неестественно надутым, заполнившим всё пространство пакета с торчащими в стороны углами ушей, которые ещё не успели расправиться, и требовалось подкачать немного воздуху.

Он что-то бормотал, изредка радостно вскрикивая, и дёргая правой рукой, словно хотел кого-то схватить, но это ему не удавалось. Иногда он приоткрывал свои губы, и резко плевался сквозь зубы, с шипением и пузырями выбрасывая воздух, похоже на изображаемую стрельбу. Тогда его лицо становилось напряжённым, перекашивалось нервной гримасой. Из нас всех, только он не видел во сне весёлых человечков. Придя в себя, он говорил, что ему чудилась война с чудищами.

Через десять лет она уже не будет ему сниться. Она будет вокруг него. Потапов Серёга будет воевать в Чечне и там погибнет. Он даже не успеет ничего нам о ней рассказать. И мы не узнаем что это такое в реальности.

Похоронку принёс военком пятнадцать лет назад, а кажется как вчера. Стояла обычная питерская осень. Серые облака, серые дома, серые лица. В маленьком сером пазике, автобусе с траурными военными номерами на чёрном фоне, нас, его однокашников, было трое. Остальные места были заняты родственниками: женщинами в плащах и чёрных платках, мужчинами в истёртых, оттянутых к низу, кожаных куртках с множеством карманов. Впереди расплёскивая грязь в стороны, ехал военный уазик предоставленный военкоматом. Идущие на кладбище граждане шарахались в стороны, боясь быть обрызганными, с испугу крестились.

Тогда я впервые увидел, как провожают героев. Как майор зачитывает приказ, а потом пятеро солдат по команде салютуют из калашей в воздух.

На звуки выстрелов, стоящие у других могил люди, едва повернули головы и я совершенно не почувствовал той торжественности, о которой говорил офицер, и того героизма, который проявил наш друг.

Я пытался представить, как Серёга бросается грудью на амбразуру, или, обвязавшись связкой гранат, ложится под вражеский танк. Это я видел когда-то в кино. Но никак не мог осмыслить, за что же всё-таки он там воевал, если эта единая наша страна где на всех танках и дотах красуются пятиконечные звезды.

Уазик с военными уехал, предоставив родственникам прощаться. И казалось, что я с «Длинным» и «Шмелём» здесь совсем не причём, забрели сюда случайно. Гроб был совсем не цинковый как говорили в военкомате, а походил на обыкновенный ящик для упаковки крупногабаритных грузов. Просто его не открывали. И мы не знали, был ли там внутри «Потап» или нет. Он словно опять прятался от нас в полиэтиленовый мешок, теперь уже из дерева, и продолжал смотреть там свои мультики, отгородившись от равнодушного безликого мира. Этот мешок уже никто не сможет сдёрнуть с него.

«Потап» писал, что служит на юге, где очень сухо и всегда хочется пить. Теперь Родина щедро вернула ему недостающую влагу. Гроб опускали почти в воду. Дождевые ручейки, размывая стенки могилы, устремлялись вниз, пытаясь наполнить любое углубление когда-то необходимой «Потапу» водой.

Видел ли Серёга в глюках своё будущее, я не знаю. Он не рассказывал об этом. Но из всех нас, только он один не смеялся под действием клея, а жутко гримасничал и выдавливал слюну сквозь зубы. Иногда нам казалось, что он передразнивает нас, притворяясь. Пользуясь прозрачностью своего фирменного пакета, открыто издевается над нашим развлечением. Только ждёт случая, чтобы рассмеяться нам в лицо.

Когда гроб опускали в могилу, одна из строп соскочила, зацепившись за угол крышки, и в качнувшемся саркофаге что-то подозрительно чмокнуло. Словно там внутри вновь прозвучал Серёгин плевок. Уже последний. Неизвестно в чей адрес. Эту тайну он унёс с собой.

«Шмеля» уже не было рядом с нами на чердаке. Как потом выяснилось, он убежал за врачами и, поскольку, выскочив из парадной, упёрся в здание отдела милиции, то был тут же схвачен стоящими на крыльце милиционерами, у которых и попросил вызвать врачей. Те вызвали скорую, но и сами полезли к нам в гости.

Если сказать точнее, то чердак этот был не наш. Его присмотрели местные бомжи и затащили с помойки наверх всякую утварь, которая могла пригодиться для проживания.

Эта девятиэтажка была кооперативным домом, выглядевшим очень презентабельно. Сложена из красного кирпича. Поэтому её не требовалось облицовывать штукатуркой, скрывая строительные дефекты. Никому в голову не могло придти, что на чердаке обосновался целый бездомный коллектив.

Делить с бездомными нам было нечего. Мы приходили сюда днём. Вечером бомжи нас выгоняли. Сначала они ругались, улавливая в воздухе запах ацетона. Читали лекции, что токсикомания до добра не доведёт.

Среди них была даже какая-то бывшая учительница и профессор, которые в этом разбирались. Нам было смешно слушать нравоучения от грязных нечесаных ободранных бродяг, воняющих помойкой сильнее и противней, чем наши задавленные и разбитые камнем тюбики с клеем. И мы откровенно смеялись им в лицо, потешаясь над благозвучной хорошо поставленной речью, которая, как нам тогда казалось, звучала, словно из загробного мира. Отдавала падалью растерзанного интеллекта, брошенного здесь за ненадобностью.

«Шмель», точнее Сашка Шмелёв, быть может, в тот момент уже видел себя милиционером или Павликом Морозовым, которого нам ставили в пример на школьном уроке. Когда вёл за собой целый отряд блюстителей порядка пробирающихся в наше убежище. «Жаба» к тому времени уже совсем побелел, и его лицо слилось с прозрачностью мешка, слегка запотевшего внутри и теперь конденсирующего на себе оставшуюся влагу последнего дыхания.

Он был похож на маленького спящего космонавта, ожидающего прилёта на далёкую планету, где его разбудят и дадут задание. Разбудить его так и не смогли.

Мне иногда кажется, что те, кто правит страной, попробовав в детстве, продолжают вдыхать пары ацетона, или какого другого газа. Кайфуют, глядя многосерийные цветные мультики в построенном под себя мире, не ведая, что творится вокруг них в реальности. В своём сознании они наверно уже умерли как космонавт – «Жаба».

Устраивают красочные праздники, салюты, дуют что есть мочи в фанфары. Чем громче праздник, тем легче заглушить стоящий вокруг ор нищеты и безнадёжности.

Играют в свою «монополию», распоряжаясь судьбами миллионов сограждан. Хотя какие они сограждане, если здесь только физически находятся до поры их тела. А сами живут в мечтах на тёплом океанском побережье, куда уже отправили детишек и родителей. Что они празднуют? Своё обогащение? Кто сможет снять надетый ими полиэтиленовый мешок? Не будет ли поздно?

Отец «Жабы» работал дипломатом и постоянно с матерью находился заграницей. Воспитывала его бабушка. Мы и не догадывались, что дома у него была куча заморских шмоток, поскольку он всегда одевался как мы. Изредка видя его разодетым в сопровождении приехавших погостить родителей, мы думали, что он бережёт и скрывает заграничные подарки от нас. За что звали его «Жабой».

После похорон бабушка вынесла из дома за ненадобностью его вещи и раздала ребятишкам. Их оказалась целая гора. В фирменных полиэтиленовых пакетах, с иностранными этикетками: футболки, джинсы, рубашки, кепки…

Со слезами на глазах она сказала, что ему они больше не пригодятся. Что он очень смущался и всегда старался походить на нас отказываясь надевать красивые импортные вещи. Соглашался только изредка по требованию родителей.

Мы не смущались. На следующий день уже щеголяли по двору в кожаных куртках, рубахах и брюках « Левис». Кому что подошло. Радости хватило на неделю…

Мой восторг и неописуемое счастье от случайно свалившегося богатства начало улетучиваться, стоило мне посмотреть на кожанку Длинного. Она была ему немного коротковата в рукавах, и от этого он постоянно держал руки в задних карманах брюк, выпячивая вперёд свою хилую грудь.

И мне казалось, что это Жаба, закрывая от ветра, дружески обнимает Длинного, своей упругой почерневшей кожей. Я чувствовал как «Жаба» прижимается ко мне грубой джинсовой рубашкой с холодящими клёпками вместо пуговиц. Трётся о моё тело, стараясь передать какие-то мысли, навевая тоску и грусть. Постоянно расшнуровывает нам кроссовки «Адидас», чтобы мы наклонялись, вспоминая и думая о нём.

То же самое, как видно, ощущали «Длинный» со «Шмелём».

От невыносимости ощущений постоянного присутствия среди нас «Жабы» мы не могли избавиться никак. Собрали все его вещи и продали на Калининском рынке перекупщикам. Деньги пропили с Бомжами на чердаке – поминая «Жабу». Не потому, что мы хотели о нём забыть. Просто нам казалось, что он постоянно зовёт нас за собой, вплетая мысли о себе в наши наацетоненные мозги.

Профессор сочувственно гладил меня по голове и наливал вино в мой стакан:

- Это бывает, сынок…, - говорил он, нараспев, - надо беречь друг друга и заботиться о ближнем своём. Тогда и тебя кто-то утешит. Настоящих негодяев и мерзавцев на самом деле не так уж много. Их сущность заключается в том, что все низкие и омерзительные поступки, которые они совершают, для них вполне естественны. Они ими живут и не понимают, что это неправильно. Да и не могут понять, поскольку смысл их жизни в греховности: обогащении, разврате, лжи и других пороках. Как правило, они успешны, а иначе и быть не может – ведь они живут в согласии с собой.

Беда в том, что их достижения, сродни популярности, привлекает внимание людей нестойких, слабых в своей вере, не ведающих своего пути и предназначения, которые восторгаются, думая, что мир перевернулся и теперь надо жить по образу и подобию тех, кого совсем недавно клеймили позором. А нравственность в это время подставляет другую щёку, удовлетворяя собственные амбиции, проповедуя смирение….

Мне казалось, что он бредит, этот жалкий профессор, не нашедший себя в новой жизни. Он был мне противен, этот взлохмаченный похожий на Эйнштейна близорукий историк, постоянно щурящий на свету слезящиеся глаза. Но я пересиливал себя, чувствуя, что совершаю этим подвиг, изо всех сил сдерживая нервную зевоту и желание сбросить его руку касающуюся моих волос. Я думал, что тем самым утешаю его, спасая от безысходности.

Сейчас я уже не могу припомнить настоящее имя «Жабы»…

Шмелёв с тех пор словно прирос к этому отделу милиции, откуда пришла помощь. Инспектор по делам несовершеннолетних Марья Ивановна ласково называла его «Шмелёк», но, несмотря на это, он рассказывал ей только про соседских пацанов, о чём со смехом позже делился и с нами.

Сейчас он работает в этом здании старшим оперуполномоченным уголовного розыска. Ему это нравится. Мы часто встречаемся и делаем с ним деньги - он так это называет. И раз уж я сегодня здесь затормозился, то конечно зайду к нему.

…Машину заносило хлопьями снега, но внутри было жарко. Я включил аварийку, дабы не случилось ДТП, и жёлтые лампочки дружно замигали с четырёх сторон, огораживая меня от дорожного движения. Я был совсем недалеко от своего дома на Новочеркасском проспекте, и можно было даже сходить пешком домой, если бы машина сломалась. Но двигатель был исправен, а повреждения на правом борту почти незаметны. Дома меня никто не ждёт.

Старухи - соседки по коммуналке, чувствуют себя вольготно. Они думают, что все их несчастья именно от меня и закрываются в своей комнате, как только я открываю дверь в квартиру. Мне надоело выбрасывать их хлебные запасы на помойку, убирать за ними квартиру. Покупать туалетную бумагу на всех. Сколько раз в день они ходят в туалет, что рулона не хватает на неделю?

Не знают ни дня, ни ночи, шляются по улице, когда хотят. Наверно уже проснулись и в очередной раз поедают мою кашу. Прокрались ко мне в комнату и беззубым ртом сосут конфеты, оставленные в вазе. Разбрасывают фантики по квартире.

Быть может и сосед Кузьма пожаловал, помогает им уплетать наваристую гречку или пшёнку с маслом. Не помню, что я в этот раз сварил. За комнату не платит, а баб водит на посиделки.

… Можно было уехать без проблем, как это сделал толстяк, но я вызвал из подсознания свою гражданскую совесть. А может совсем и не оттуда. Скорее это даже и не совесть вовсе. Кто теперь знает что это такое? Раньше об этом читали в школе, черпая из романов Толстого и Достоевского. Теперь все живут в фэнтези. Летают на звездолётах, трансформируются в роботов, дружат с вампирами, сосущими кровь у соседей по коммуналке.

Наверно своим бабушкам по месту жительства я представляюсь таким же вампиром, высасывающим из них жизнь, когда громко включаю музыку или приглашаю к себе подруг.

До сих пор они не догадываются, что я старым пультом от своего телевизора регулирую их жизнь. Думают, что это барабашки переключают им программы и уменьшают громкость. Лет пять назад я обратил внимание, что он подходит к их телику. Свой ящик я уже давно снёс на помойку и теперь пытаюсь вызвать отвращение к телевидению у моих старух. Но они почти слепы и думаю, вряд ли чего там видят, ориентируются только по звуку, который включён практически постоянно и вещает им очередные новости.

Они счастливы, что нет войны, и живут в самой демократичной стране. Что с каждым годом улучшается их благосостояние. Что правительство и президент делают всё, чтобы они жили лучше. Им обещают отдельную квартиру и поэтому они продолжают ждать и жить. Слушают о чудодейственных лекарствах и удивляются, почему об этом не знают в аптеках.

Они любят главу администрации, который каждый год поздравляет их с днём победы. Хранят его открытки в отдельной коробочке. Раньше частенько вынимали их и просили меня прочитать.

Я читал самозабвенно с выражением, поднимая их самооценку. Но потом мне надоела эта штамповка, и я стал сочинять им собственные поздравления, подменяя реальный текст экспромтом. Рассказывал им о скором наступлении коммунизма, об отмене денег и бесплатном обеспечении, выделении им двухкомнатной квартиры в новом доме и закреплении за ними такси с водителем, бесплатных путёвках на средиземное море и жаркие страны….

Первое время им это нравилось. Они хлопали в ладоши и обнимались. Спрашивая:

- Ну, когда же, когда? Там не указано?

И я с достоинством отвечал:

- Скоро!

Года шли, а они всё ждали. Наверно я тоже приложил руку к продлению их жизни.

Со временем они заподозрили в моих сказках неладное, и больше читать не просили.

Я через дверь переключаю им телевизор на музыкальную программу, и слышу, как они начинают ругать невидимое существо, упорно желая слушать про то, как им хорошо живётся, как о них заботится государство и сам президент…

Друзей у меня нет. Я не знаю почему. Иногда мне кажется, что они существуют только в рассказах или художественных фильмах.

Когда я учился в школе, казалось, что друзей вокруг полно, стоит только захотеть дружить. А когда вокруг всего так много, ждёшь чего-то особенного. Как в книгах. Он за тебя в огонь и в воду. И ты готов положить за него жизнь.

Но время шло, и мы продолжали скопом пить на переменке пиво, издеваться над учителями, мазать мелом или клеем их стулья. Именно эта круговая порука сплачивала нас. В этом чувствовался незнакомый риск, когда от каждого зависит сохранность общей тайны, пусть даже гадкой.

И казалось, что именно об этом поёт Высоцкий « Если друг оказался вдруг…». Мы пели эту песню под гитару, сидя на лавочке во дворе школы. Глядя, как в окне на первом этаже, беснуется наша классная руководитель Лилия Петровна, не найдя своих учеников в аудитории после звонка.

Смеясь, показывали на неё пальцем, когда она плакала, сидя за своим учительским столом положив голову на ладони, прижимающие стопку контрольных тетрадей с нашими каракулями переписанных друг у друга ответов.

Совершенно не предполагали, что вот это и есть тот далёкий друг, страхующий нас. Из последних сил держащий спасительную веревку, на которой мы, смеясь, болтались над разверзнутой внизу пропастью.

Казалось, наше геройство со временем перейдёт в нечто иное, более глубокое и близкое соединит нас, сроднит. А слово «подонки» звучащее в наш адрес тогда казалось совершенно неуместным. Теперь мне так не кажется. Наверно это слово достало меня именно оттуда со школы и перешло со мной в интернат, куда я попал в десятом классе после смерти матери…

- Подонки! Подонки! – кричала заведующая Роза Иосифовна, маша как саблей по сторонам длинной деревянной линейкой с металлическим наконечником. Попадая нам по спинам и головам её острыми ребрами. Когда мы, закоротив свет, брошенным на уличные провода куском железной проволоки, всей ватагой пацанов проникали в девичьи спальни на другом конце коридора.

Раскинув руки в стороны, чтобы не столкнуться в конкурентной борьбе, окутанные кромешной темнотой, руководствуясь только зрительной памятью и природным чутьём, рассредотачивались по палатам. И каждый с разбегу кидался на выбранную впотьмах койку, где под бьющимся одеялом было готово к слабому сопротивлению нестерпимо манящее, незнакомое, пахнущее чем-то необычно свежим, весенним, рождающее в нас эротические фантазии, созревающее женское тело.

Проникали руками под нагретую материю, путаясь в складках просторных сатиновых ночнушек, в надежде почувствовать нежность горячей девичьей кожи. Усиленно вдыхали волшебный невесомо-цветочный аромат пропитавший подушку. Падали лицом в расплесканный по ней лён шелковистых волос, осязая их чудодейственную непохожесть, таившуюся в них капризную притягательность неведомого ранее чувства.

Окунались в девичий визг, восторженный и призывный. Влекущий нас с каждым разом всё дальше к неведомым тайнам.

Таинственный шепот и ощущение тонких девичьих рук, внезапно неожиданно крепко прижимающих к ещё не сформировавшейся женской груди, нежной шеи острому подбородку и пухлым влажным губам, скрывающим под вскриком возмущения томящийся в глубине груди готовый вырваться стон желания.

Маленькие ладошки, в порыве целомудрия, отталкивающие от себя, через мгновение уже снова цепляли пальчиками жилистое мальчишеское тело. Прижимали к себе, стараясь глубже вдохнуть, перебиваемый потом возбуждения только зачинающийся табачный запах.

Свет восстанавливали, и воспитатели находили нарушителей по кровавым ранам на лицах, шее и других частях тела. Как следы расплаты за полученные минуты феерического удовольствия.

Проводили поверку и выставляли из строя раненых. Им просто не повезло. Где ж там, в темноте можно разглядеть свистящий над головами карающий меч заведующей. И они стояли пристыженные под саркастическими ухмылками своих приятелей, которые по счастливой случайности избежали отметин.

Но больше всего было обидно стоять перед девчонками, которые с продолжающимся душевным волнением, умело скрываемым под надменным хихиканьем, пытались угадать своего нападавшего. Сравнивали цвет волос, клок которых они успевали вырвать или увидеть повреждения одежды, которую смогли слегка надорвать. Зрительно прикладывали к рубашкам оторванные на поле брани пуговицы, хранимые и показываемые в тайне подругам как талисман своей желанности.

Кто был мне друг тогда? Протянувший первый косяк конопли Марат? Или Степан Давыдов, что на занятиях сидя рядом со мной, постоянно стругал на бумажку зелёный кусок плана? Это казалось геройством! Пару раз обкуренные в хлам, мы стояли с ним спина к спине во время драки с домашними сынками из параллельных классов. Он уже тогда был мастером спорта по дзюдо.

Наверно ему просто не повезло в жизни. Он занимался борьбой в Турбостроителе на Свердловской набережной. Жёлтое небольшое двухэтажное здание одиноко стояло через дорогу от Ленинградского металлического завода.

Борцовский зал был на втором этаже, а я занимался боксом на первом. Мы ходили туда в одинаковое время пару раз в неделю и, уклоняясь от ударов на ринге, я слышал, как наверху с грохотом кидают на маты очередного неудачника. Так смачно, что у нас с потолка сыпалась штукатурка.

Теперь я знаю, что в это же время там продолжал заниматься борьбой будущий президент страны. Быть может, тогда из его головы вытрясли детские стишки, заученные в яслях «Что такое хорошо и что такое плохо».

Знать бы раньше, конечно я пошёл в дзюдо и стоял с ним в спарринге и даже поддавался на соревнованиях, чтобы спустя пятнадцать - двадцать лет отдыхать на его океанской яхте или в загородной резиденции Сочи…

А может быть, я женился на его дочке и тогда уехал в Лондон писать воспоминания о стране, где меня родили не спросив.

Но кто же мог всё предвидеть? И после тренировок мы шли со Степаном в ресторан «Невские берега» расположенный неподалёку на той же набережной, за которую, говорят, архитекторы получили Ленинскую премию. Шли не любоваться её красотами, а зарабатывать деньги. Мы стояли на воротах ресторана вместе с более взрослыми ребятами, регулируя очередь. Пропускали кого нужно. Выгоняли тех, кто уже своё принял.

Директор ресторана Юрчик, так все его называли, со своей женой Татьяной, были к нам очень добры. Они всегда могли накормить нас бутербродами с икрой за счёт заведения. Мы были готовы помогать им круглосуточно. Делали всё, что скажут: стояли в гардеробе, воспитывали официантов, выносили пьяных. Помогали таскать аппаратуру «Машине времени» и «Зелёным муравьям».

Юрчика с Таней любили все. Даже потом, когда у них появилась сеть шикарных ресторанов, сто сороковой мерседес и симпатичный телохранитель, который через несколько лет застрелит их обоих в Репино, позарившись на богатую дочь - наследницу, и сядет в тюрьму на много лет.

Ресторан курировал отдел милиции, где работал известный всем подросткам Сильвер. Так его прозвали потому, что фамилия была очень схожей с именем одноногого пирата из романа Стивенсона, известного своим коварством, вероломством и подлостью. Единственное отличие у них было в количестве ног.

Однажды меня с Давыдовым привезли к нему в кабинет, где он стал пытаться делать из нас грабителей. Заставлял признаться в том, что мы никогда не совершали. Всему виной была финская шапочка, которую я оставил себе после выноса из ресторана одного иностранца.

Я сидел за столом перед листком бумаги и ручкой, а Сильвер рассказывал мне, что я должен писать. Периодически он заходил сзади и пальцами бил меня снизу, то по одному, то по другому уху, так что потом в голове пять минут звенело.

В четырнадцать лет удар у меня уже был поставлен, а нос у «пирата» оказался слабым. За что я получил год условно и в армию не пошёл. Мог неоднократно поступать в институт.

Степан тоже ему ничего не сказал, он вообще был молчун по натуре. А через несколько лет я не пришёл на его похороны. Он умер от передозировки. Наверно, он был моим настоящим другом, а я не понял - жил на казарменном положении в мореходке, а затем пару лет драил палубу, стирал чужое бельё и протирал пыль на речном пароме, возвращаясь через каждые три месяца домой. В перерывах между вахтами читал книги.

Рассказывал приятелям о чёрном море, вспоминая отъевшиеся жирные физиономии иностранцев и русских нуворишей. Пока не съездил по одной из них шваброй и был благополучно списан на берег без зарплаты. Пришлось сдавать на права и крутить баранку…

С девчонками мне проще. Мы распиваем спиртное, покуриваем травку, и бабки-соседки неслышно растворяются в своей комнате.

Почти слепые, что они могут делать в окружающем их размытом полумраке? Тоже мечтают или фантазируют? А может, вспоминают своё боевое прошлое? Ведь воспоминание – это те же фантазии, только прошедшие и поэтому более не осуществимые. Значит, бабушки тоже живут не здесь. Где-то в глубине души им противно наступившее будущее, за которое они боролись и в которое втащили нас. Но они продолжают не верить своим чувствам, слушая иностранный ящик, вещающий для них на родном языке.

Великие фантазёры великой страны. Чем они отличаются от моих ровесников, которые живут в Фэнтези, где не нужна ни порядочность, ни добродетель, ни совесть!

Зачем нужна совесть, если ты постоянно здесь отсутствуешь? Вернее присутствуешь в других мирах, воюешь в чужих галактиках, защищая призрачное счастье выдуманных Дроидов, Ситхов и Джедаев. Что ещё? Неужели тебе больше некого защитить здесь на твоей земле? Или вокруг тебя всё так хорошо, что ты можешь позволить себе летать в другие миры?

Наверно это потому, что здесь в своём городе ты никто. А зачем тебе совесть, если ты никто? И дружишь с такими же «никто» и любовью занимаешься с женщиной по имени «никто», а может и мужчиной.

Но должен же быть хотя бы в чём-то порядок, реальный, от которого можно оттолкнуться и попытаться жить дальше, ощущая себя не бесформенной цитоплазмой, а человеком, пусть даже подонком, но реально существующим.

…И я продолжаю настойчиво ждать милицию, как олицетворение государственной власти в этой стране, где больше половины населения, существуют в собственных и чужих фантазиях.

Вовсе не потому, что я такой законопослушный. Мне хочется почувствовать, что я могу хоть на что-то влиять на своей Родине. Могу принять решение, пусть даже оно касается только меня и того увальня в норковой шубе.

ГЛАВА 3. В реале

…Слушая музыку и чувствуя потоки тепла, идущие от автомобильной печки, я представил, как толстяк уже сидит в каком-нибудь ресторане и рассказывает своим друзьям о сущем пустяке, который встретился ему на пути к их дружеской беседе. Обзовёт меня. Но не как раньше. Не грубо. Ведь грубость это признак слабости. А ему не хочется выглядеть слабым перед своими товарищами.

Меня нет среди них, и я не смогу ему напомнить о той молоденькой девушке на обледеневшем пешеходном переходе, которую он, сигналя, подгонял с проезжей части. А она никак не могла затолкать свою коляску на ледяной тротуар. Изо всех сил упиралась в неё руками, скользя каблуками сапог по накатанному снегу. И как из полиэтиленового пакета, лежащего в металлической сетке, закрепленной на осях колёс, выскочила половинка чёрного хлеба, словно саночки заскользила вниз по склону обратно под колёса начинающих движение машин.

А он всё сигналил, не трогаясь с места и чувствуя себя благородным джентльменом. Сдерживая натиск ревущих под его капотом лошадиных сил, пока девушка подбирала свой хлеб из-под его немецкого монстра и благодарила, кивая головой.

Теперь он думает, что наш конфликт исчерпан, закрыт навсегда господином Франклином, вместе с которым привык решать подобные задачки. Не учитывая загадочность русской души, о которой ему твердили преподаватели на школьном уроке литературы, изучая классические произведения. Откровенно удивится, узнав, что его машина находится в розыске, а ему грозит арест на несколько суток….

Эта зима выдалась не на шутку снежной и холодной.

Питерские сезоны всегда очень убедительны. Если за окном дождь, то кажется, что это будет всегда. А если стоит мороз, складывается впечатление, что зима никогда не кончится…

Улицы практически не убираются. Бедолаги – прохожие, как альпинисты карабкаются вдоль снежных гор, громоздящихся на тротуарах, рискуя сорваться прямо под колёса, рыщущих в заносах автомашин, обрести известность в прессе и статистике, регулярно выдаваемой администрацией Санкт-Петербурга.

Подобно канатоходцам люди идут по вытянутой в снегу нитке следов героя - первопроходца. Крыльями, вскидывают руки в надежде обрести равновесие, сбиваемое порывом ветра. Частенько падают пятой точкой на снег, уплотняя под свой размер, оставляя после себя отметину - округлую вмятину.

Жалко людей идущих по проторенной транспортом колее. Обычно еду за ними не торопясь и не сигналю. Не хочу пугать жутким рёвом своего клаксона. Вдруг у человека слабое сердце и его душа, удерживаемая тонкой нитью, ждёт моего сигнала, чтобы оторваться и улететь в облака. Упадёт такой под колёса – доказывай потом, что я его не сбил.

Сообщения прессы как сводки с фронтов: двухлетнего ребёнка затянуло с санками под грузовик, дедушке упала на голову сосулька, водители не поделили место парковки – один застрелен.

Особенно жалко молодых мам с колясками. У них нет другой дороги. На тротуарах горы снега и они идут в колее как равноправные участники дорожного движения. Словно маленькие буксиры, скрываясь в ложбине между белых нависших валов, толкают впереди себя бесценный груз. Медленно, не оглядываясь, чтобы не испугаться, не увидеть взгляды разъяренных водил и не прочитать по губам их ругань. Спешат в поликлинику или в магазин за продуктами, мечтая приготовить семейный ужин.

Как хорошо, что меня не надо волочь в детский сад или гнать пинками в школу. Я делаю то, что хочу, и реально понимаю, что получил всё это в обмен.

Мы всё получаем в обмен на что-то. Переходя в пятый класс, я понял, что у меня нет отца. Оканчивая школу, потерял мать. Бывало, я и раньше думал о том, что будет, если она умрёт.

Я останусь хозяином в нашей небольшой комнате. Тогда для меня одного она будет казаться впору потому, что придётся избавиться от старого трельяжа, кучи платьев и пальто. Исчезнут горы коробок со старой, хранящейся на всякий случай, обувью, которые вечно вываливаются из приоткрытой створки дубового шифоньера…

Но вот её не стало, и оказалось, что всего этого барахла не так уж и много. И теснота в квартире была не от вещей, а от материнской заботы, которой она старалась меня окружить, что сквозила во всём. А мне казалось, что здесь было просто душно.

Теперь, один просыпаясь утром, я чувствую вокруг огромное незаполненное пространство, отдающее гулким эхом, проникающим в меня и наполняющим лёгкие нервной дрожью воспоминаний.

Я ничего не тронул здесь после смерти матери. Только протёр пыль, когда вернулся из детского дома. Её было много: на столе, на кровати, на маленьком телевизоре. Я даже залез на шкаф и вытер её там. Мне казалось, что как только я сотру пыль, то смогу жить по-новому, в чистоте. У меня появятся новые планы, и всё пойдёт своим чередом.

Но оказалось, что вместе с пылью я старался стереть из своей памяти то звено, к которому был присоединен от рождения, чтобы жить ровно и ощущать себя по всей длине своего, пока не длинного прожитого пути.

И теперь я словно верёвка, потерявшая ведро, которым можно было зачерпнуть колодезной воды и утолить жажду, болтаюсь над поверхностью чего-то для меня очень важного, но недосягаемого.

Мать мне не снится, впрочем, и отец тоже. Я просыпаюсь на их большой железной скрипучей кровати с металлическими набалдашниками на спинках, которую занял по наследству.

Впервые очутился я в ней гораздо раньше. Когда мне было лет семь или восемь. Я сильно заболел, и мать взяла меня к себе, согревая ночами теплом своего тела и лаской. А когда я выздоровел, она просто ушла на диван, к отцу. Быть может тогда-то он и почувствовал впервые, что ему не хватает места….

До этого у меня была деревянная детская кроватка, прямо напротив двери в комнату, там, где сейчас стоит старый шифоньер. Сквозь её деревянные прутья я протаскивал ноги, и они выглядывали, словно из коробки волшебника Игоря Кио, шевеля стопами в разные стороны, вызывая смех родителей. Позже, мои ноги сами вылезали сквозь решётки, но никто не смеялся.

В холод, конечности были мне нужны самому, и я сворачивался в клубок, согреваясь под тонким верблюжьим одеялом. Я думал тогда, что его неприятный колкий ворс подстать пище, которую тот ест – верблюжьим колючкам. Мать шила для него пододеяльники, но тот царапался через тонкую материю, заставляя меня представлять ночами раскалённую от солнца пустыню, торчащие из песка кактусы, одиноко стоящего верблюда, изображённого на пачке сигарет «Кэмэл» и периодически чесаться.

Я и сейчас не поменял одеяло. Теперь оно стало удивительно мягкое – наверно поистрепалось. А может, я просто потерял чувствительность, приобретя толстокожесть? Что может пробить подонка?

Периодически стираю пододеяльники и вновь засыпаю, поёживаясь то ли от собственных воспоминаний, то ли от колючих сновидений. Так я ощущаю себя дома.

На пособие от смерти матери я купил себе красивый импортный телевизор, надеясь, что он заполнит образовавшуюся пустоту. Сначала я смотрел по нему всё подряд, затем только животных.

Потом подарил его по-пьяни какой-то девчонке, а пульт остался. Он подходит к телевизору соседок и меня это забавляет.

Открывая утром глаза, я вижу всегда одно и то же. Когда-то белый высокий потолок со временем опустился и приобрёл желтоватый цвет с множеством трещин, похожих на старческие морщины. Он слишком много видел под светом трёхрожковой люстры, висящей на вытянувшемся крюке в центре комнаты. Когда-то белые стеклянные плафоны давно пожелтели и стали походить на маленькие тусклые солнышки. От них веет моим детством.

Когда-то мне нравилось видеть их едва заметное покачивание от гуляющих по квартире сквозняков. Казалось, они готовы приземлиться на круглый стол, словно инопланетные шары. Полосатые обои наискось перечёркнуты тёмными трещинами, поперёк которых в некоторых местах наклеены выгоревшие бумажные полоски. Дом признали аварийным ещё лет десять назад. Приходили сотрудники жилконторы и наклеивали эти контрольки. Наверно трещины расширялись, поэтому белые полоски часто рвались. Сотрудники приходили опять и наклеивали новые. Уже давно никто не приходит и мне смешно глядеть на эти разорванные и местами отклеенные пожелтевшие от времени пластыри, так и не залечившие образовавшиеся раны. У моих соседок тоже по всем стенам идут трещины, но им легче – они их не видят.

…Первым, конечно, подъехал мой знакомый страховщик Дима Иоффе. Я всегда звоню ему в подобных случаях, и он летит на всех парусах. Знает, что за мной не заржавеет. Когда-то давно я учился с ним в одном классе. Это был гений. Круглый отличник, вечно спорящий с педагогами. Любимчик Лилии Петровны потому, что никогда с ней не спорил, поскольку не любил «химию».

Никто из однокашников не видел его отца. Половина класса считала, что тот сидит в тюрьме за антисоветскую деятельность. Другая половина утверждала, что он талантливый конструктор и где-то в закромах Родины продолжает изобретать сверхмощное оружие для окончательной победы социализма во всём мире.

Все пророчили Диме светлое будущее на ниве науки. Демократия всё расставила по своим местам. Гении ей не нужны. Нужны тупые солдаты, ложащиеся под танки на проспектах современных городов и возводящие баррикады ради призрачного будущего, которым в дальнейшем окажется жизнь в Фэнтези.

Иоффе на лавочке с нами не сидел и соответственно песен под гитару не пел. Считал это делом бестолковым. Он шёл домой и там что-то выдумывал. Может быть вечный двигатель. Или книжки читал. Возможно даже энциклопедию.

…- Привет Артём! – кричит он весело, вылезая из жёлтенькой тупорылой короткой иномарки с фарами, опущенными вниз, как обиженные глаза побитой собаки, - как начался день? Кто попался на пути великого Робин Гуда?

Теперь он женатый и у него двое детей. Кто бы мог подумать? Постоянно приглашает меня в гости, но мне некогда, хотя всегда обещаю. В этом я не совсем откровенен. На самом деле, не хочу почувствовать себя идиотом. Дима не пьёт и травку не курит. Поэтому мы не сможем находиться с ним в одинаковых условиях, и я обязательно озвучу какую-нибудь глупость или ерунду. Буду жалеть его, а он меня. Я не знаю причины, по которой он не пьёт и мне кажется, что он лишает себя части наслаждения.

…- Да так…, толстяк один, - отвечаю я, протягивая ему двадцать долларов, - скрылся с места ДТП! Так что тебе особо трудиться не придётся!

- Нравишься ты мне Артём! Никакой волокиты с тобой нет. Правда не пойму – ты ездить, что ли не умеешь, или вокруг тебя сплошные чайники? – улыбнулся он, - Номер-то запомнил?

- Конечно! – ответил я, - Три «о». Как не запомнить! Видать уважаемый человек за рулём был!

- Три нуля! – сплюнул Дима и мотнул своей вихрастой еврейской головой с чёрными кудрями.

Забрав мою страховку, вернулся к себе в машину заполнять бланки.

Подъехала машина ГИБДД. Остановилась позади, включив аварийные сигналы.

Вылезший из неё сотрудник был круглолицым капитаном с густыми рыжими усами, спадающими по-белорусски вниз. Обойдя вокруг грузовика, он поманил меня пальцем из кабины. Я, молча, спустился к нему.

- И что? – спросил он.

- ДТП, - ответил я.

- Где второй? – снова спросил он.

- Сбёг, - ответил я кратко.

Видимо этот гаишник тоже не любил болтать попусту и, замолчав, обошёл вокруг моего грузовика.

- В чём ущерб, - спросил он, возвращаясь снова ко мне.

Я пошел с ним вместе и показал погнутое заднее крыло с разбитым отражателем и поцарапанную непонятно когда крепёжную раму, расположенную под кузовом.

- Так, так, - послышалось мне в мычании гаишника, качающего головой, - Номера запомнил?

- Конечно, товарищ капитан, - обрадовался я, что дело сдвинулось.

Милиционер ещё хотел что-то сказать, но увидев жёлтую иномарку с логотипом страховой компании и пишущего в ней Дмитрия, промолчал. Он подошёл к своей машине и сказал напарнику, чтобы вышел и замерил расстояния. Тот нехотя вылез из тёплой десятки и, достав блокнот, стал зарисовывать обстановку. Капитан, изучив мои документы, вернул их обратно.

- Так какая машина тебя сбила? – сощурился он.

- Чёрный мерседес, - ответил я, назвав номер.

Гаишник усмехнулся.

- Так что, будем искать? – спросил он.

- Конечно товарищ капитан, - отозвался я, - ущерб то надо взыскивать. К тому же сейчас по закону арест полагается!

- Полагается, полагается, - едва слышно сказал он, что-то обдумывая, - а потом когда мерсюк найдем, с заявлением не прибежишь?

- Каким заявлением? – Не понял я.

- Ну что ты всё придумал, и никто в тебя не врезался.

- Я не вру, товарищ милиционер! – возмутился я.

- Верю, что не врёшь! – ответил он, - уж больно номера серьёзные. Ну так что, будем оформлять?

- Конечно, - ответил я, подумав, что этот капитан точно выдаст мой домашний адрес толстяку из мерседеса. Ну что ж поделать. Каждый зарабатывает себе на жизнь как может.

Капитан забрал мои документы и пошёл к себе в машину, сказав, что позовёт меня.

Можно было бы не волноваться, вроде всё в порядке. Но я всегда переживаю за доверенность. Оформляю её у знакомого нотариуса, поскольку машина принадлежит одному моему приятелю по имени Павел, который отдал мне её в аренду. Денег я ему давно не плачу, хотя думаю, они ему нужны, если он ещё жив.

Я не знаю где он. И милиция, которая его ищет, не знает. Он был директором огромной бани на Таллиннской улице и даже одно время депутатом района. Почему и смог стать директором. Я работал у него на этом грузовике и он делал вид, что платил мне деньги. Конечно, я регулярно за что-то расписывался, но ничего не получал.

- Тебе машину дали? – спрашивал он меня, и сам же отвечал, - Дали! Так вот иди и работай на меня и на себя.

Когда я задолжал за несколько месяцев аренды, и он пригрозил отобрать машину, мне пришлось пойти к Сашке Шмелёву и рассказать, что в бане под лестницей чёрного хода стоит ящик с гранатами, а в кабинете директора хранится пистолет. Гранаты я увидел случайно, когда искал трос для погрузки. А пистолетом он постоянно махал перед моим носом, когда напивался, показывая какой он крутой.

В последний раз я видел этот пистолет, когда следователь показывал его понятым. Я был недалеко и разглядел стальной длинный ствол, идущий от барабана. Он был слишком большой и потому казался не настоящим: газовым или просто игрушкой. Но следователь сказал, что тот вполне пригоден для стрельбы настоящими патронами, которых в сейфе было предостаточно.

Павел был невысокого роста, лысый, в то время лет сорока. Плоское лицо его постоянно улыбалось, но как-то невесело, криво. При этом он наклонял голову на бок. Отчего казалось, что правый угол рта невидимая нить тянет к плечу, а левый перекашивает судорога. Лицо с узкими щелками зелёных глаз становилось ехидным и надменным, словно он знал про собеседника такое, о чём тот и не догадывался.

Такое лицо у него было, даже когда его выводили в наручниках милиционеры, и он глядел на меня, словно знал обо мне что-то такое, за что его скоро отпустят. Его действительно отпустили через трое суток, но в бане уже был переполох.

Вечером того же дня с чердака бани была слышна продолжительная стрельба. Стреляли одиночными и очередями. Когда подъехал ОМОН, всё уже было кончено. Они подобрали несколько раненых и вызвали скорую с труповозкой. Павел пропал. Больше его никто не видел. Ходили слухи, что он спёр напоследок бандитский общаг. Так что его разыскивает не только милиция. А может, уже и не ищут.

Теперь эта баня ничья. Точнее не тех, кто из-за неё стрелялся. Оказывается вместо пистолета гораздо результативней работать перьевой ручкой.

Как говорил отец: кто на кого учился! Тогда я этого не понимал.

Чиновники только ещё набирают административный ресурс. То ли ещё будет!

Баня стала принадлежать желтолицым. Мама рассказывала якобы в библии написано, что именно оттуда придёт третья мировая. Наверно она была права, и начало уже положено. Ведь это не всегда атаки и бомбёжки.

Рядом они построили свою синагогу, и по выходным, проходя мимо, можно подумать, что ты попал в чайнатаун. В самой бане я китайцев не видел. Там киргизы, а может узбеки или татары моют полы и приносят простыни. Кто их разберёт, они для меня на одно лицо.

О том, что баня принадлежит китайцам, мне сказал наш участковый Илья Гаврилович. Он совсем ещё молодой. После десятилетки окончил школу милиции и почти год обслуживает территорию, где я живу. На вид ему лет двадцать. Он напоминает мне белобрысого хилого артиста из фильма про гардемаринов. Я так его и называю, когда он не рядом со мной.

Гаврилович долго возмущался, говоря о том, что такие бани строились, как спецобъекты и учтены гражданской обороной на случай войны. Но видимо китайцам мы уже сдались.

… Гаишник через лобовое стекло своей автомашины махнул мне, чтобы я подошёл. Предложил сесть на заднее сиденье и протянул несколько бумаг с галочками для подписи. Не глядя, я поставил свою закорючку.

- Как на счёт того, чтобы сразу получить справку? – спросил он, слегка прищурившись, зачем тебе бегать к нам в отдел, да в очередях высиживать? А мерседес с такими регистрационными знаками вообще можно не найти…

По интонации его голоса я понял, что если не дам денег, справку я получу только через два месяца – ровно столько ищут нарушителя. А потом ещё столько же можно искать начальника ГАИ чтобы поставить печать!

- Сколько? – прервал я его тираду.

- Штука, - ответил он с улыбкой, радуясь моей понятливости.

Теперь он мне не нравился. Его густые усы топорщились и казались наклеенными, перестали напоминать мне о Белоруссии, крае, о котором я много слышал хорошего. Где тёплый климат и растёт виноград. Раньше все ездили туда на курорт. Зачем же этому капитану было уезжать из сытного места? Чтобы вымогать деньги у внуков блокадников?

Я достал тысячную купюру и, мельком запомнив её номер, протянул гаишнику. Сочетание цифр было похоже на дату моего рождения с прибавкой адреса соседей проживающих напротив.

Тут же выписав справку и поставив на неё печать, отдал мне.

Когда я глядел на номер удаляющейся полосатой машины ГИБДД, набирая «02», то вспомнил рекламу одного сотового оператора, что лучше жить на светлой стороне. В этот раз капитану не повезло. Я подумал, что теперь он точно не расскажет обо мне толстяку в норковой шубе – появятся более существенные проблемы.

Дежурный сотрудник УСБ предложил мне дождаться результатов в ближайшем отделении милиции и не выключать телефон. В принципе я не возражал.

Можно было уже вернуться домой, напугать своим внезапным появлением бабок, уличить их в мелком воровстве и поиздеваться по данному поводу. Заработок был, но день только начался, и я решил ещё покататься по городу.

Прочистил от снега закреплённый на стекле пропуск в центр, который недавно купил у случайного гаишника.

Это моя основная работа. Снимать деньги с лохов. Так я называю водителей, не умеющих ездить или тех, кто очень спешит. Лохов много вокруг. Раньше, наверно их было не меньше, но они старались держаться скромнее. Ездили осторожней. Теперь ОСАГО дало им возможность проявить своё бездарное мастерство на всю катушку. Они ничего не боятся.

За виновника расплачиваются мошенники - страховщики. Они стоят на его защите, закрывая своей грудью. И конечно под такую защиту хлынули женщины. Что поделать, если других защитников теперь у них не осталось! По статистике они сидят за рулём двух автомашин из трёх.

Блондинки и брюнетки, худенькие и не очень. Теперь у них есть свой раб и охранник - четырёхколёсный, мощный как несколько десятков, а то и сотен лошадей. Вместе с ним им не страшен никто. Они не боятся даже самого страшного нарушителя порядка - самих себя. Женщина легко спорит и ругается через окно, стряхивает пепел на соседнее авто, унижает всех подряд, не стесняясь, подкрашивает губы и подтягивает чулки. Она кайфует и торчит со своим авто не хуже чем с фаллоимитатором. Это ещё один уровень долгожданной свободы, который женщины продолжают неустанно повышать.

Однажды, подъехав на заправку, я увидел новенький Рэйнж-Ровер. Он только что заправился и был готов уехать по воле своей хозяйки. Но женщина лет тридцати, видимо, забыла его заглушить во время заполнения бензобака и теперь, сидя в кабине, пыталась снова повернуть ключ в замке зажигания уже заведённого двигателя.

З-з-з-з-з, - жалобно скулил стартер, который наказывали ни за что!

Я подумал, что раньше она поддерживала российский автопром, поэтому не слышит, как работает английский двигатель. А может просто не любит Англию. Не вмешиваясь в личные взаимоотношения, я заправился и уехал.

Рассказал об этом случае Диме Иоффе, смеясь над случившимся.

Но он не разделил моего веселья и сказал, что видимо женщина хотела со мной познакомиться и, ради этого, она не нашла другого способа как насиловать свою автомашину. Я задумался над сказанным – это в голову мне не пришло. Дима всегда отличался оригинальностью мышления.

ГЛАВА 4. Кавказцы

…Прижав свой грузовик ближе к обочине, я оставил его на проспекте и направился по тропинке вдоль забора к отделению милиции. Небольшой парк перед стройкой, летом всегда был олицетворением порядка и аккуратности. На скамеечках сидели молодые мамы с колясками, встречая идущих с остановки мужей. Но в эту зиму всё было завалено кучами грязного снега, с которого даже детвора не рисковала съезжать на санках.

Напротив высокого крыльца отделения милиции, у заснеженных лавочек, кутаясь в дублёнки, о чём-то калякали на своём несколько кавказцев, возмущённо размахивая руками, показывая в сторону закрытых металлических дверей, оборудованных переговорным устройством.

Эти загорелые джигиты уже чувствуют себя здесь хозяевами, - подумал я, - привыкли к нашим морозам и женщинам. Оставив своих жён хранить целомудрие на родине, они совращают южным темпераментом россиянок.

С каждым годом их становится всё больше. Они переезжают сюда целыми мужскими кланами и начинают враждовать между собой, забывая, что все находятся в гостях. Пользуются природной толерантностью и бесшабашностью россиян, постепенно захватывают территории, выстраивая под себя целые районы, устанавливая там свои порядки. Чем начинают пробуждать в русских несвойственный им национализм.

Среди южан есть и неплохие ребята.

Помню, как один знакомый, продавая в ларьке пиво, никак не мог понять что такое «пара» и звонил мне на телефон, спрашивая:

- Один пиво знаю, два пива знаю, три тоже, четыре.… Но что такое пара пива?

…Я поднимаюсь на третий этаж к Шмелёву. В дежурке при входе мне сказали, что он на заявках и разбирается с очередной партией задержанных. В обезьяннике на первом этаже я успел заметить нескольких чёрных. Из темноты зарешёченной комнатки поблескивали их недовольные дикие глаза. До сих пор я не научился точно различать по национальности кавказцев и частенько путаюсь.

Шмелёв рассказывал мне, что азербайджанцы приезжают к нам торговать, а грузины – воровать, в основном машины, но и квартирами не брезгуют. Армяне – это ремесленники. Они шьют хорошую обувь. Однажды угостили его Карабахским коньяком. Лучшего он не пил до сих пор.

О чеченцах Шмелёв почти никогда ничего не говорит. Я знаю, что он несколько раз ездил в тот регион и даже получил медаль «За отвагу» и орден «Мужества». Когда я напоминаю ему об этом, он ссылается, что это были мультики, хотя и очень страшные.

Я помню, что те мультяшные человечки убили нашего Потапа. Значит, не такие уж они безобидные. И мне не хотелось, чтобы это повторилось со Шмелём.

Как-то по – пьяни он рассказал мне, что там президент выкармливает послушных ему киллеров, но скоро не сможет их контролировать и тогда мы снова получим гражданскую войну.

И хотя я не совсем понял, что он хотел этим сказать, но переспрашивать не стал. Ему виднее – он там воевал. Быть может, это сошло за шутку, если бы не история данного народа о которой когда-то на чердаке нам рассказывал лохматый профессор - бомж. Теперь эта история стала мне ближе. Я очень жалею, что плохо слушал того старика. Быть может, его и сослали на чердак за такие рассказы.

….Несколько кавказцев сидели на скамейке в фойе третьего этажа, лицом к входящим. Они с надеждой во взгляде встречали каждого поднимающегося снизу и тут же разочаровывались, если он начинал осматриваться по сторонам, разыскивая нужный кабинет. Эти южане всегда безошибочно узнавали тех, в чьих руках власть и судьбы их земляков. Потаённая хитрость и лукавство видимо передаются у них по наследству.

Мельком взглянув на них, я сосредоточенно повернул направо и нажал три кнопки кодового замка. Громко щёлкнув, дверь распахнулась. Закрывая её за собой, я успел увидеть, как черные, приподняв от скамейки свои задницы, смотрят мне вслед.

- Как ты вовремя, Артём! – обрадовался мне Шмелёв, поднимаясь из-за стола и обнимая за плечи. Слегка прижимаясь своей щекой к моей. От него, как обычно, пахло водкой.

Шмелёв выше и здоровее меня раза в два. Это он накачался уже в ментовке. Пальцы рук, словно клещи – поэтому я предпочитаю с ним обниматься. Хотя он и так старается услышать, как хрустят мои позвонки. Лицом он похож на Жана Маре, если бы не множество оспин на лице - следы от порохового разрыва.

Женщины его обожают, но только до тех пор, пока он не напьётся. Тогда он начинает показывать свою силу: поднимать их над своей головой, выкручивать кисти рук. Показывать, как кусаются лошади, сжимая чашечки женских коленок. Терпеть его может только жена, выгоняя в период запоев из дома на все четыре стороны.

Возвращается он трезвый, побритый до синевы с цветами и деньгами. Наверно за это она его любит.

Кабинет у Сашки большой. Слева металлический ящик, на котором словно сосиска в тесте лежит завёрнутая в матрас постель. Ближе к окну - стол, покрашенный чёрной масляной краской, заваленный бумагами. Напротив стола, у стены - ряд металлических стульев с дерматиновыми седушками. У нескольких нет спинок и они похожи на табуретки с рогами. У окна небольшой журнальный столик с белыми кругами от горячих чашек на лакированной поверхности. На нём лежат грязные тарелки, вилки, ложки с прилипшими к ним кусочками высохшей еды.

- Вот так я и живу! – сказал он, уловив мой взгляд, изучающий окружающую обстановку и, смеясь, продолжил на распев, - Опять от Машки ушёл, и от Тоньки ушёл, и от Светки ушёл, а от тебя Артём я никуда не уйду! Потому, что ты мне нужен!

Я и не помню когда мы стали при встрече обниматься. Быть может, это признак мужской дружбы? Мне кажется, что поначалу начали обниматься бандиты. Но я всё равно ему рад. Уважаю Сашку. Он знает много того, о чём я могу только догадываться. Вся информация из самых грязных и тёмных закоулков стекается к нему.

Когда мы выпьем, он постоянно вспоминает баню и ту перестрелку. Из всех застреленных там, ему жалко только одного Лёшу «маленького», который рассказывал всё, что творилось в банде, и мечтал со временем стать крупным преступным авторитетом, будучи убеждённым, что каждый из них, чтобы подняться в преступной иерархии, стучал или ментам или фээсбешникам.

На столе Шмелёва лежал ворох каких-то бумаг, протоколов и материалов. Он разом сгрёб всё это на край стола. Освободив небольшую чистую площадку, похожую на тёмную зимнюю водную гладь, прижимаемую ледяными белыми бумажными торосами. Достал из сейфа початую бутылку водки и нарезанное на блюдечке сало с хлебом.

- Ты как? – спросил он.

Я ответил, что за рулём и машина стоит на проспекте.

- Ну как хочешь, - ответил он и налив себе стопку, выпил.

Стал жевать хлеб с салом.

Усмехался, укорительно бубня через аппетитное чавканье:

- Тогда сала не получишь, не положено!

Я подумал, что ничего другого от встречи со Шмелём и не ожидал. Уходя от семьи, он ночует в своём кабинете, раскатывая матрас на стульях. Бухает он постоянно, но периодически запойно на два-три дня.

Утверждает, что это обычное состояние сотрудника милиции, будь то гаишник или участковый. Так что если случится ДТП с оперативной машиной, смело тащи водителя на экспертизу, если получится.

Может так оно и есть. Но от нашего «гардемарина» я никогда не чувствовал запаха перегара. Илья Гаврилович всегда был подтянут и свеж. От него пахнет одеколоном. Возможно, пьянство было у него ещё впереди.

- Вовремя ты пришёл! - продолжал Сашка, дожёвывая, - Чёрных видел в коридоре? Азербайджанцы не могут разобраться со своими помидорами. На общем складе хранили. А теперь друг друга обвиняют в воровстве. Половина без регистрации. Вот я их всех и приволок. Мне это надо? Да они и сами уж не рады, что заявку сделали. Толкаются здесь часа четыре. Скучно с этими янычарами.

Я слушал, молча кивая головой.

- Сходи…, их старшие в коридоре сидят, - продолжал он,- Заряди им штуку баксов и чтобы они все проваливали отсюда. Всё равно ничего не получится, только время на них потрачу. Заявление по овощам начальство не даст принять. Не дай бог глухаря подвесим. А у меня в запаснике хороший клиент сидит, за ним грабежей немерено! Надо расколоть.

Я согласился. Это было мне не в первой. Сашка парень грамотный и своего не упустит. Выйдя к чёрным, я спросил кто из них старший. Двое тотчас поднялись со скамьи. Заискивающе улыбаясь, подошли ко мне. Их загорелые морщинистые физиономии, похожие на обугленные чугунные сковородки, старались вызвать у меня доверие выражением покорной ничтожности. Но в глубине карих и настороженных глаз я видел копимую надменность повелителя, презрительно кормящего с рук белую нацию, которая не в силах обеспечить своё благополучие и процветание.

- Штука баксов и все свободны, - сказал я им тихо.

- О.. ,- начал было один заготовленное заранее причитание, пытаясь поднять руки к своему лицу в молитве.

Второй строго посмотрел на него и, слегка ударив по рукам, жёстко забубнил что-то на своём языке. Затем он обернулся ко мне:

- Всех отпустишь, командир?

- Всех, - сказал я, - жду пятнадцать минут!

Вернувшись к Шмелёву, я сообщил, что всё в порядке.

Тот опрокидывал в рот очередную порцию алкоголя.

- Ты что, сегодня один? – спросил я, заметив отсутствие суеты в соседних кабинетах.

- Да нет. Комбинацию одну проводим. Посидишь в мешке как раньше? А то мой барабан не пришёл. Наверно запил опять.

- Это как? – не понял я.

- Ну, там увидишь!

ГЛАВА 5. Ловушка для обывателя

Он обнял меня за плечо, и мы пошли. В соседнем кабинете, чуть поменьше размером на диване сидели двое его коллег. У всех из подмышечных кобур торчали коричневые рукоятки пистолетов.

Посреди комнаты стоял металлический стул, на который меня посадили.

- Это Артём, - улыбаясь, представил меня Шмелёв, - он справится. Мы с ним не раз в мешках на чердаке кайфовали в детстве. Его приятели усмехнулись. Один, зайдя сзади, завёл мои руки за спинку стула и застегнул на них наручники.

Я вопросительно уставился на Сашку, который сел напротив меня на диван. Но он только улыбался моему непониманию. Казалось, что это его забавляет.

- Выводи, - сказал он тому, кто продолжал сидеть на диване и парень быстро выскочил в коридор, распахнув настежь дверь.

Через мгновенье я услышал металлический звук отпираемой двери и требовательный голос того парня:

- Выходи на допрос!

Стоило мне из любопытства повернуться в сторону открытой двери, и на моей голове оказался полиэтиленовый прозрачный мешок. Я обернулся в сторону Шмеля и увидел его перекошенное от злости лицо. Сквозь замкнутое полиэтиленом пространство я услышал его искажённый не поддельной ненавистью голос, прорывающийся через шелест мешка:

- Ну что, подонок, будешь говорить!

Опять «подонок» - подсознательно подумал я и, остолбенев, не понял к кому он обращается. Но лицо Сашки находилось так близко от моего и смотрело в упор, что мне не оставалось иного как подумать о себе.

Решив, что он чокнулся на почве «белой горячки», я попытался резко встать, но почувствовал, что тот парень сзади поставил ногу прямо между металлических браслетов на моих руках, так словно пытался притянуть мои кисти к полу, заставив распрямить напрягаемые мной локти.

Шмель лихо обернул скотч вокруг моих ног, так что они прижались к ножам стула. Я почувствовал, что не могу ими двинуть. Резкий вздох облепил моё лицо плёнкой, заставив почувствовать резь в глазах и удушье. Парень позади меня тоже стал кричать о каких-то кражах.

Прерванное полиэтиленом дыхание вырвалось наружу кашлем. Через помутневшее нутро пакета я успел рассмотреть, что именно Сашка одной рукой затягивает мешок на моём горле, продолжая, что-то выкрикивать в образовавшемся вокруг меня тумане.

Я закричал что есть мочи и вспомнил, как мы учились на чердаке прорывать полиэтилен, изо всей силы вздохом затягивая его в рот, а затем перекусывая зубами. Я, что есть силы, вобрал в себя воздух, но мешок только обтянул мне нос и губы, едва прикоснувшись к передним резцам зубов. В этот момент я понял, что моё дыхание не насыщает лёгкие. Собрав последние силы, оттолкнулся носочками ног, наклоняя корпус со стулом назад. Но тот парень позади меня знал своё дело и я опять в бешенстве заорал что-то невразумительное.

В этот момент хлопнула дверь, и я почувствовал, как кто-то вошёл. Ну, теперь мне точно конец, - подумал я, втроём они меня скрутят в бараний рог.

- Всё, всё! – тихо зашептал вошедший, сдёргивая с меня мешок, наклонившись ко мне и прислоняя палец к своим губам. Делая мне знак, чтобы я молчал.

Даже если бы я хотел что-то сказать, то не смог. Мой организм усиленно насыщался кислородом, изрыгая наружу хрипы, с наслаждением поглощая прокуренный кабинетный воздух.

Я в упор глядел на Шмелёва, который ножницами срезал скотч с моих ног и, кивая вошедшему, спрашивал:

- Ну как он? Крякнул?

- Уверен, через минуту постучит три раза, как я ему сказал, - спокойно отвечал тот.

Через несколько секунд наручники были сняты и Шмель извиняюще трепал меня по волосам:

- Ладно тебе Артём, ну это же шутка такая. Надо было, чтобы гадёныш один тебя увидел в мешке. Пойдём по стопке дерябнем.

Теперь я понял, что оказался наглядным примером колки попавшего в оперские лапы преступника.

Я не возмущался. Только подумал, что за прошедшее двадцатилетие у милиционера Сильвера выросла целая плеяда воспитанников, готовых его заменить на страже порядка. Их методы не сильно отличаются, но они не бьют детей и подростков по ушам и действуют более гуманно, ставя спектакли с участием своих друзей.

Видя вокруг улыбающиеся лица оперативников и, чувствуя плечами их дружеские похлопывания, я хотел рассказать им про их предшественника Сильвера, но решил не будоражить прошлое. Успокоился и представил, как всё это выглядело со стороны: моё сопротивление, утробные вопли из мешка, крики оперативников, ерзанье на стуле.

- Шмель, мог и предупредить, - обратился я к Сашке укоризненно, радуясь, что ошибся по поводу «белой горячки».

- Ты что! – возмутился он, у тебя бы никогда так достоверно не получилось! Ты же не артист!

- Ну да, - согласился я, - не артист. Но всё же страшновато! Хрен знает, что вам ментам в голову взбредёт. Вы же пьяные все!

В этот момент в металлическую дверь в конце коридора раздался одинокий стук.

Все затихли. Выходивший оперативник многозначительно поднял палец вверх. Но стук больше не повторился, и он немного разочарованно сел на диван. Как только он откинулся на спинку, снова раздался стук, но уже громче. Оперативники переглянулись. Но никто ничего не сказал.

Через несколько секунд всеобщее молчание нарушили три громких стука в металлическую дверь.

- О! – произнёс Шмелёв и, обращаясь к выходившему коллеге, продолжил, - Ну теперь веди его в свой кабинет и принимай явку с повинной на все эпизоды. Пусть сначала сам всё напишет собственноручно, а затем оформляй, как положено. А мы пойдём ко мне в кабинет по стопочке за победу.

Пить я не стал. Я вспомнил, что за дверью меня уже верно заждались кавказцы и, приведя себя в порядок, вышел к лестнице. Пожилой мужчина сунул мне в руку свёрнутые купюры, и я вернулся обратно. Шмелёв снова был один и дожёвывал бутерброд с салом. Я выложил на стол переданные деньги. Оставив на столе две сотни, Шмелёв сгрёб всё остальное и, приподнявшись, сунул в задний карман брюк.

- Вот это я понимаю! – радостно сказал он. Так бы получать в кассе раз в месяц и беды бы не знали!

Я протянул руку за оставшимися купюрами.

- Это не тебе! – поучительно сказал Шмелёв, забирая их.

Моя рука повисла в воздухе, а в душе зародилась обида.

Он встал из-за стола.

- Надо отнести в дежурную часть, чтобы остальных отпустили, на ходу бросил он и, обращаясь ко мне, добавил, - а тебе не положено, ты ведь коммерсант!

С этими словами он скрылся за дверью.

Для нуждающегося в деньгах «Шмеля», это поведение было в порядке вещей. А нуждался он всегда. Периодически, мне кажется, что он становится похожим на скрягу. Но кто знает, что твориться у него в душе.

Я вспомнил, что во время экзекуции слышал звонок своего телефона, но потом об этом забыл. Встав со стула, достал «самсунг». Посмотрев на него, увидел пропущенный звонок с незнакомого телефона. Нажал на вызов и услышал нетерпеливый мужской голос:

- Это сотрудники УСБ. Вы куда пропали?

- Сижу в уголовном розыске, как договаривались, - ответил я.

- Мы вас обыскались, сейчас подойдём.

Я положил трубку в карман и снова сел на стул.

Вернулся Шмелёв. Он был весел.

- Дежурка за бутылкой поехала! – сказал он, - и на Ладожский рынок заодно заглянут, как там наши подопечные. Пусть угостят чем-нибудь.

Он уж хотел попрощаться со мной:

- Может на посошок? – предложил он формально, направляясь к сейфу за бутылкой.

В этот момент в кабинете замигала сигнальная лампочка, оповещающая, что кто-то пришёл на приём и стоит за железной дверью с кодовым звонком.

Шмелёв, недовольно поморщившись, поставил обратно вынутую бутылку и прикрыл железную дверцу. Выглянув из кабинета, он увидел, что его коллеги уже стоят там и возмущаются, что неизвестные за дверью жмут без разбору на все кнопки вызовов. Шмелёв подошёл к двери и зло распахнул её, готовый наброситься на хулиганов.

Я догадался, откуда дует ветер, и пошёл вслед за Сашкой. Как только он открыл дверь, почти в нос ему упёрлась красная корочка удостоверения:

- УСБ ГУВД! – прозвучал твёрдый громкий голос и, отодвинув Шмеля в сторону, зашли двое коренастых лысых крепышей моего возраста.

Заметив испуганные лица оперативников, один из них ехидно произнёс:

- Ну что не ждали, а мы припёрлися. Небось уже денежки делите? – и, усмехнувшись, прошёл дальше по коридору к замершим, словно кролики перед удавом, оперативникам.

Шмелёв испуганно прижался спиной к стене и пододвинулся ко мне. Я почувствовал, как его рука судорожно нащупывает мой задний карман, а затем впихивает туда какой-то комок.

- Спасибо большое за информацию, - напутствовал меня Шмелёв подталкивая к двери, - До свидания!

Сотрудники УСБ обернулись к нам:

- Кто здесь Соколов? – спросил один из них.

Я назвался.

Шмелёв шарахнулся от меня, как от прокаженного. Глядя в упор мне в лицо, словно пытаясь разгадать сокрытую там тайну, стал отодвигаться задом к своему кабинету.

- Ну и накурено здесь у вас, - пожаловался тот, кто назвал мою фамилию, - водкой воняет, пойдём лучше вниз….

Дежурная часть находилась справа после входа в отделение. Она отгораживалась дверью с маленьким окошечком на уровне среднего роста и практически не запиралась. Я зашёл внутрь. Слева две небольшие камеры обезьянника с лавками внутри, человека на три-четыре. Двери в них представляли собой сваренные из толстой арматуры решётки с огромными квадратными металлическими замками, из которых наружу торчали воронёные длинные ключи.

Кавказцев в них уже не было. Шмелёв успел выполнить обещание. Теперь в ближней камере сидел знакомый капитан. Он забился в самый дальний угол, но блеск эполет выдавал в нём сотрудника милиции. Бушлат на нём был расстегнут. В руках мял снятую с головы шапку. Теперь было заметно, что волос у него на голове почти нет. Светлый приглаженный пушок едва прикрывал блестящую лысину, а длинная реденькая чёлка, как только он слегка наклонял голову, падала на глаза и он, поплевав на ладонь, приглаживал её к высокому выпуклому лбу. Он это делал двумя руками, отложив шапку.

Напротив, у окна за столом, сидел худощавый мужчина в костюме и заполнял ручкой какие-то бумаги. Сотрудники УСБ, подойдя к нему, о чём-то пошептались, показывая на меня. После чего он кивком предложил мне сесть рядом.

- Вы Соколов? - спросил он.

- Да, - ответил я.

- Номер купюры хорошо запомнили?

Теперь я понял, что запомнил его на всю жизнь и ответил:

- Хорошо.

Он стал расспрашивать об обстоятельствах дела, и мне пришлось повторить ему всё, что случилось с момента совершения ДТП. Записывая всё в протокол, он изредка поднимал голову, чтобы задать очередной вопрос.

- Где справка, за которую он вымогал у вас деньги? – спросил он.

- В машине, - ответил я, вспомнив, что положил её ко всем документам в бардачок.

- Принесите, пожалуйста, мы её отксерокопируем и вернём.

Я вышел на улицу. Лавочки перед отделением были пусты. Два сержанта, стоящие на крыльце около входа, недобро посмотрели на меня.

- Ну, теперь тебе гайцы проезда не дадут, тормозить будут, - с усмешкой сказал один, обращаясь ко мне.

Я смолчал. Только хмуро посмотрел на говорившего. Увидел в его светлых голубых глазах опасливое уважение.

Они были ещё совсем молоды. На вид лет восемнадцать. Возможно, их привлекли в милицию на альтернативную службу и в дальнейшем они мечтали выучиться и встать на офицерские должности. Я был рад, что дал им повод задуматься…

Когда я вернулся в дежурную часть, мужчина за столом показывал двум понятым тысячную купюру, похожую на ту, что я передал гаишнику, периодически заполняя протокол.

Капитан теперь сидел за столом напротив него и продолжал периодически приглаживать волосы. Теперь я понял, почему он делал это двумя руками. Чёрные как уж, тонкие браслеты не давали ему расцепить руки. Теперь он не смачивал их слюной. Ладони его были мокрыми, а голова, словно только что приняла душ. Пот градом скатывался вниз, исчезая под расстегнутым воротом кителя.

Дознаватель предложил мне сесть за стол рядом с собой, напротив капитана, и я снова смог увидеть знакомые украинские усы.

Я вспомнил, что точно такие же были у мужчины на обложке пластинки с надписью «Песняры», которую любила слушать моя мать. Наверно пластинка до сих пор где-то валяется. Я подумал, что совсем не помню, как она звучала, а проигрыватель давно сломался и служит мне дополнительной табуреткой для пришедших гостей.

Мне отчего-то стало жалко, что я никогда не услышу, как поёт парень, изображённый на пластинке, схожий с гаишником. Вполне вероятно, что и сам капитан мог хорошо петь в детстве, выучиться в консерватории, а затем выступать на эстраде. Но вместо этого он выбрал другой путь и теперь сидит в наручниках, потому что всего лишь попался под руку одному подонку.

Можно предположить, что этот капитан даже знал те песни с пластинки и напевал их, крутя баранку под проблесковым маяком, выискивая нарушителей и вымогая с них деньги. А потом нёс часть денег своему командиру, а часть домой, где его ждала жена и двое маленьких ребятишек, периодически играющих в доброго папу-гаишника - честного борца за соблюдение правил дорожного движения. А в свой выходной он даже объяснял детям эти самые правила. Но только не те, по которым сам служил.

Разве можно объяснить этим задорным малышам, почему он приносил им деньги, отбирал их у таких же детишек задержанного им нарушителя? Грозя лишить водительских прав, возможности как-то содержать свою семью. Наказывал засыпающего от усталости за рулём дальнобойщика, сжигаемого ревностью в длительных командировках, спешащего домой.

Без капли сочувствия я могу смотреть в заливающееся потом лицо капитана, сидящего напротив меня. Потому, что он сам выбрал этот путь. Зная, что надо будет заносить деньги начальству, а значит вымогать, отбирать их у детишек, беременных женщин, заботливых отцов, которые просто пытаются выжить в этой стране.

И то злобное шипящее «подонок», которое он произносит, прикрывая рот ладонями, отсечённых черным лезвием наручников, клокочет во мне благодарностью униженных им водителей, и ещё других - не остановленных.

Садясь в свою машину, я вынимаю из заднего кармана комок из смятых стодолларовых купюр. Их ровно восемь. Я чувствую, что это плата за мои сегодняшние подвиги: удушливый мешок на голове и вычёркивание очередного взяточника. Думаю, Шмелёв должен быть мне благодарен!

ГЛАВА 6. Марго

…Через мост Александра Невского я выехал на старый Невский проспект, направляясь в сторону площади Восстания. Середина дня. В это время большинство офисников обедают в ближайших к своей работе кафешках. Поэтому пробки на дорогах немного рассасываются.

Уже много лет я езжу по этому маршруту. Мне нравится разглядывать витрины дорогих бутиков. Они меняются здесь каждый год. Новый владелец думает, что он умнее предыдущего. Перестраивает помещение, меняет рекламу. Но видимо и ему, не потянуть аренду в этом престижном районе. Через некоторое время в окнах начинают светиться таблички о распродаже.

Вот здесь справа пару лет назад был огромный парфюмерный магазин. Его сменил строительный. А сейчас снова идёт ремонт и стёкла замазаны белилами. У входа припаркован джип, и какой-то верзила тискает внутри толстушку, сидящую за рулём. Я бы тоже согласился её потискать в таком джипе. Парень приподнял голову, вынырнув из пушистого воротника женской дублёнки, и посмотрел на меня. Довольный улыбнулся. Наверно он почувствовал мою зависть и ещё сильнее сжал подружку. Я даже видел, как она слегка дёрнулась, и представил, как ойкнула. Парень заулыбался сильнее и снова уткнулся лицом в её шею.

Я не пытаюсь нырять из одного ряда в другой – не тот тоннаж. Зато уж подрезать меня не так-то просто. Рискнувший страху не оберётся! Медленно подъезжаю к очередному перекрёстку.

Под косым углом вливается проспект Бакунина. Я называю его «хамским». Он слишком широк там, где примыкает к «главной». И его второстепенность совершенно ничего не значит для едущих по нему наглецов. Вот и опять, чёрное купе «Опель – Астра» успело проскользнуть под бампером моей машины. Оглянувшаяся с водительского сиденья блондинка благодарно махнула мне рукой. Не стоило! Я её не пропускал. Ей просто повезло.

Обратил внимание, что лицо у неё живое, немного заострённое с яркой очаровательной улыбкой. Ещё не успело мумифицироваться глянцем высокой моды, как у большинства современных девушек.

С чего они взяли, что физиономия с выражением презрительной недоступности и недовольно-обиженной вывернутой вниз улыбкой привлекает мужчин? Быть может, девушки подсмотрели его у сорокалетних звёзд, которым до смерти надоели поклонники и папарацци?

Вдобавок к этому, так сожгут лицо в солярии, что оно вместе с застывшим на нём выражением, становится похожим на индейскую маску, с нанесённым на неё тотемом. А потом с недоумением ждут, что мужчины будут стоять в очередь на покорение этакого языческого истукана!

…Перед площадью мы оказались на соседних полосах, и она снова мне улыбнулась. Я разглядел её лучше. На вид лет двадцать пять. Волосы средней длины, похожие на приготовленную для плетения выстеганную солому, слегка взлохмачены. Наверно, от частого верчения головой в разные стороны. Небольшой остроконечный носик и большие глаза с прищуром.

Поведение адекватно - никакого эпатажа. Похоже провинциалка.

В старые времена её бы не пустили в хозяйский дом дальше кухни. Жила бы в подклети. Теперь всё переменилось. С помощью макияжа и фотошопа из кривоногих и тупорылых мартышек делают чувственных красавиц - принцесс. Надо иметь большой опыт, чтобы разглядеть их природные черты на фотографии в глянцевом журнале. Да они верно и сами перестают их помнить.

Эта вроде ничего – только самоуверенная больно. Повернув голову, она узнала меня. Ах, какая улыбка у неё. Наглая, дерзкая, самовлюблённая. Превосходная улыбка. А приоткрытый рот просто завораживает – хочется протянуть руку и провести пальцем по ровненьким хрусталикам зубов. Жаль из моей кабины не дотянуться. Успел заметить маленькую складку под носиком, когда улыбалась во весь рот. Пожалуй, она бы хозяину своему тоже приглянулась, не сдержался бы на беду супруге.

Ну, вот она застряла на светофоре. Мой ряд поехал, а её чёрненький Опель остался позади. Успел заметить, как она мажет свои губы белой палочкой с красным наконечником, приблизив лицо вплотную к центральному зеркалу заднего вида.

В последнее время на «Опель-Астра» пересело большинство негодяев. Маленькие, юркие, с мощными двигателями, они вполне подходят для того, чтобы сделать мелкую пакость и смыться.

Выезжаю на площадь Восстания. Впереди не торопливо переваливаясь, едет серебристый джип. Знает себе цену. Показывает левый поворот и останавливается перед Лиговским. Еду за ним, слегка приняв вправо, на случай если он решит развернуться – уж больно он медлит. Останавливаюсь почти впритык.

И тут нарисовывается она. Очаровательная блондинка на «Опеле». Всовывает нос своей машины прямо под мой капот с левой стороны, отжимая меня вправо от джипа. Глядит мне в глаза и улыбается немного надменно и пренебрежительно. Последнее видимо относится к моей автомашине. Что-то сказала и снова отвернулась к своим приборам на торпеде. Может, извинилась? Не успел переспросить.

Я разглядел сверху её ноги. Короткая белая норковая шубка разъехалась внизу, обнажив кусочек жёлтого как лимон платьица и две атласные бежевые ляшечки, растёкшиеся по сиденью, переходящие в ровные округлые коленки. Они мне нравятся. Впрочем, как и вся она. Я уже её хочу.

Пока она ещё не успела заглянуть в мои глаза, продолжает крутить головой. Распущенные волосы беспорядочно ложатся то на глаза, то на уши. Представил, как её голова крутится по подушке, а я, наклоняясь к ней сверху, подкладываю правую ладонь под затылок, крепко сжимаю пальцами её шею, преодолевая вялое сопротивление…

…Из-за джипа она не видит, что перед ним стоит красная импортная подметально-уборочная машина (ПУМ) с небольшой жёлтой мигалкой. Что она делает здесь в снег? Ни одной снегоуборочной. Ещё бы поливалки выпустили каток залить на площади.

Загорается зелёный светофор. ПУМ трогается. Поворачивает на Лиговский проспект и занимает крайний левый ряд. Джип, как я и ожидал, резко разворачивается и уходит обратно на площадь. Я отворачиваю вправо и давлю на газ, чтобы перестроиться в соседний ряд. Опель, радуясь исчезновению джипа, срывается с места. Но тут же нарывается на проблесковый маячок. Визг тормозов и девушка уводит машину правее. Пытается проскочить под моим грузовиком, надеясь, что ПУМ успеет проехать вперёд.

Это уже слишком, - думаю я, и не торможу. В этот момент чистящий монстр просто останавливается и включает аварийный сигнал.

Блондинка оказывается перед выбором. Бронетанковый вид иностранного уборщика с жёлтым мигающим огнём, видимо страшит её сильнее и она, уходя от столкновения с ним, берёт правее.

Удара я не чувствую, только негромкий скрежет металла о левый край моего бампера. Торможу. Не открываю свою дверь, боясь поцарапать крышу «Опеля». Молча наблюдаю через стекло за происходящим.

Теперь мы познакомимся с тобой поближе, - думаю я.

Девушка выскакивает почти сразу. Резко распрямляется, вылезая из авто, словно мгновенно надуваемая резиновая куколка. Это получается у неё очень складно, словно она с малых лет занималась гимнастикой. Выпрямившись во весь свой небольшой рост, она гордо поднимает голову вверх, устремляя в меня надменный взгляд. Разводит полы шубы, уперев кулачки в бока, выставляет вперёд обтянутый жёлтым платьем крепкий животик.

Я в восторге – он похож на марокканский лимончик. Вообще мне нравится, когда он слегка выпячен. У неё именно такой. Хочется погладить его рукой, чтобы потом скользнуть вниз, туда, откуда берут начало её стройные шпаги.

Вот она, деревенская стойка, - подумал я, - сейчас она откроет рот и вытошнит на меня все речевые обороты, собранные её предками на покосах и прополках, которыми славится их дивный край.

…Она щурит глаза, и я вижу, что они маленькие как пуговки, но подведены почти до краёв низко опускающихся бровей.

Провинция, – подумал я, вспомнив любимую фразу моей дальней родственницы, коренной петербурженки, которую та произносила с мелодичной грустью: «Девушку из деревни забрать можно, а деревню из девушки – никогда!»

Но скандала не происходит. Успешно влившаяся в эту очаровашку культурная питерская среда, видимо, успевает смирить областные амбиции. Девушка молча, открывает и закрывает рот, стараясь подобрать необходимые слова. Это ей плохо удаётся.

Она чувствует свою неправоту, и в то же время необходимость каким-то образом возмутиться, дабы я не возомнил себя главным. Перебирает в памяти все эпизоды из романов писательниц с «Рублёвки» и просмотренных реалити - шоу. Как видно результат отрицательный – такого там не показывали!

Наконец, она решает использовать затянувшуюся паузу, театрализовав её в умышленную. Возмущённый взгляд маленьких зеленоватых глаз пытается быть колючим. Но это у неё не получается - только придаёт им блеска. Рот закрывается, преобразовывая носогубные складки в презрительную ухмылку. Она достаёт телефон, величиной со спичечный коробок, и уничтожающе глядя на меня, стучит маникюром по невидимым клавишам. Начинает в него что-то мяукать плаксивым голоском. Со стороны можно подумать, что она просто держится за щёку и поскуливает от зубной боли.

Хочется дать ей таблетку анальгина.

Вылезаю через пассажирскую дверь, спускаюсь вниз и подхожу к ней ближе. Шуба на ней не застёгнута, но животик уже не выпирает и жёлтое платьице, словно полоска сбережённого тёплого лета старается укрыться за меховыми полами, едва колышущимися на холодном зимнем ветерке. Коричневые копытца коротеньких сапожек, отороченные торчащим в стороны белым мехом, нетерпеливо утрамбовывают жухлый снег. Неприкрытые платьем ноги напряжены и стройны, выглядят спортивно - состязательно, потеряв салонную расплывчатость.

- Ай-яй-яй, - прикидываюсь я сочувствующим, делая вид, что внимательно рассматриваю причинённые моей машиной повреждения.

Она прикидывается, что не обращает на меня внимание, и отворачивается в сторону. Но по её скошенному взгляду, я вижу, что заинтересовал её. Ага! Клюнула.

Она уверена, что не должна начинать разговор первой, поскольку пауза ещё не выдержана, и я перекидываю ей «мостик помощи» стараясь делать вид, что равнодушен к её прелестям:

- ГАИ будем вызывать? – спросил я с усмешкой, вспомнив, что сегодня уже задавал этот вопрос жирному борову.

- Сейчас приедет мой парень, он тебе башку открутит! – сказала она неожиданно грубым для неё самой, тоном. Словно приказывала мне уйти из её песочницы. Судя по скользнувшей в лице растерянности, я понял, что она сама удивилась, как это у неё лихо получилось.

Я пожал плечами. С годами я усвоил, что к словам женщин надо относиться «никак». Они всегда говорят совершенно не то, что имеют в виду. Точнее они не знают, какие слова им нужны для того, чтобы мужчины понимали их в точности, как они хотят. И в этом себя совершенно не утруждают. Лепят первое, что им взбредёт в голову. А потом обижаются.

Разговаривая по телефону, она искоса продолжала изучать меня с ног до головы. Но когда дошла до моих голубых глаз, слегка запнулась в разговоре по телефону. Я знаю, на что западают женщины, и всегда держу их широко открытыми, честными и наивными, словно чему-то безумно удивляюсь, как новорождённый. А если постараться не моргать, в них начинают зарождаться слезинки. Появляется блеск, сводящий женщин с ума. Таким образом, я ещё в школе зарабатывал себе тройку у доски, что-то бормоча себе под нос, не зная совершенно ничего из домашнего задания.

Я всегда старался походить на Делона. Наверно, со временем и вошёл в образ, в чём неоднократно убеждался, глядя в зеркало и подслушивая перешёптывание девчат. Но молодым девчонкам ближе Кен. Ну что же: Кен, так Кен…

Я был уверен, что теперь она прекратит свой разговор и переключит своё внимание на меня. Так оно и случилось.

- Ты что, не мог притормозить, видел же, что я тороплюсь? – начала она укорять меня, к концу фразы изменив тон до примирительного, измерив меня взглядом снизу доверху, - Ты не представляешь, какой у меня сегодня важный день!

Фамильярность обращения, интонация голоса и её взгляд говорили мне совершенно другое, что-то типа: « А ты ничего, пожалуй, я с тобой пообщаюсь, а потом посмотрим»!

Исходя из этого, я понял, что она не слишком-то и торопится. Вполне может со мной поболтать и даже провести вечер, если сложится ситуация. Я почувствовал, что нам ещё представится такая возможность.

- Крыло под замену, капот можно отрехтовать, - сказал я, глядя в её заинтересованные глаза, делая вид, что меня волнует предстоящий ремонт Опеля.

Это было для неё спасением. Она поняла, что мне тоже наплевать на аварию и даже пожалела, что поторопилась вызвать своего приятеля.

- Я уже вызвала милицию, - сказала она, - всё равно надо страховку оформлять, у меня КАСКО, а у тебя?

Это было похоже на извинение и реальный поиск чего-то общего. За что можно зацепиться, чтобы продолжить общение без напряга, стать более раскрепощеннее.

- Моей колымаге достаточно ОСАГО, - сказал я, поднимая авторитет её купе. Мне тоже надо позвонить страховщику.

- Да-да, конечно, по правилам я виновата, - согласилась она, понимая, что я иносказательно извинился перед ней и простил её.

Как обычно, я позвонил Диме Иоффе. Он был рад. Кроме меня его сегодня никто не тревожил, и он помчался ко мне на всех парусах, в надежде заработать свою двадцатку.

Вскоре подъехал большой чёрный джип и припарковался с противоположной стороны Опеля. В приспущенное водительское стекло высунулась лысая лопоухая голова Шрэка.

- Ну, ты чё? – спросила она у меня.

Я молчал, не зная, что она имеет в виду, и с ответом не торопился.

Мне стало смешно. Показалось, что эта отмороженная физиономия прибыла из тех девяностых годов, где она котировалась по самой высокой ставке. Я сдержался только из предполагаемых дальнейших отношений с блондинкой. Посмотрел с ехидцей в её зелёные глаза.

- Привет, Рита, - глухо произнесла голова, переведя взгляд на девушку.

Увидев мою улыбку, Рита смутилась и, грациозно вильнув бедром, точно оттолкнув от себя мои мысленные фантазии, легко вскочила правой ногой на подножку джипа, оставив левую висеть. Держась руками за окно, чмокнула безобразную голову в нос.

При этом её шубка с платьем вздёрнулись вверх, предоставив мне любоваться ямочкой на внутренней стороне её ровной округлой коленки повисшей стройной ножки.

Словно почувствовав мой взгляд, она обернулась и тут же опустилась на землю, проведя рукой по шубе, делая вид, что расправляет меховой подол.

Рита отошла к своей машине и, опёршись правой рукой на выставленное вперёд бедро, ехидно улыбнулась. Стала наблюдать за происходящим как бы со стороны.

- Не понял что ли? – снова спросила меня голова Шрэка, искренне чему-то удивляясь. Приподнялась чуть выше, высунувшись из открытого окна, и выпучила серые затуманенные глаза.

Я увидел татуировку в виде змеи, охватившей его шею. Цветастой лентой она вылезала из-под ворота расстегнутой рубашки, и спиралью поднималась вверх к гортани, закручиваясь плотными кольцами. Капюшон кобры раздувался на уровне нервно пульсирующей шейной артерии, и можно было предположить, что головой змеи является существующая голова Шрэка.

Я пожал плечами, продолжая молчать. Медленно направился к себе в кабину, обходя грузовик. С каждым шагом спокойствие внутри меня превращалось в вызов. Во мне начинало всё переворачиваться и клокотать. Я представил себе, какой героической кажется себе эта голова, заботясь о стройной блондинке, считая её своей собственностью.

Мне хотелось обернуться и крикнуть ему, что я понял, но совершенно не то, что он хотел сказать. Потому что, вместо слов он может просто показывать свою физиономию, и это будет одно и то же.

Хотелось крикнуть, что его подружка уже изменила ему, находясь с ним рядом, прямо здесь у джипа. И я уже смог представить её, соблазнительно скидывающей шубку, медленно приподнимающей обтягивающее жёлтое мини. Показывающей ажурные подвязки телесных чулок. Облизывающей сухие губы. Призывно и боголепно, словно рабыня, глядящей в мои глаза, готовой принять любые побои и издевательства. Извивающейся в моих объятиях…

И что его лысая голова будет вздрагивать с каждым её стоном и обязательно почувствует, всколыхнувший всё её нутро, оргазм. Её ноги обовьют моё тело со всей силы, а потом обмякнут и наши тела сольются воедино в блаженном бессилии.

И это совершенно неважно, что Рита продолжает скромно стоять у своей машины. Для этого надо просто видеть, как она смотрит в мои глаза и растворяется в них.

Мне это знакомо.

И от непонимания всего этого, его огромная башка кобры, торчащая на змеином теле, кажется мне ещё более никчемной и смешной.

- Я тебя запомнил, – расслышал я его голос, уже садясь в машину и чувствуя спокойствие в прохладном замкнутом пространстве её кабины.

А я тебя нет, – подумал я, - пустая твоя голова!

Пошёл снег, словно начиная новый акт спектакля после антракта. Мороз не унимался. Заносы продолжали выстраивать машины в узкой проторенной колее, заставляя ехать медленно и осмотрительно, словно хотели приучить водителей к дисциплине.

Ровно работающие двигатели обтекали нас, с сочувственным интересом поглядывая на застрявшую под бампером моего грузовика, иномарку. Но видя около неё девушку, мужчины ехидно улыбались и подмигивали мне, показывая рукой, что надо было её подмять сильнее. Они были солидарны с моей любовью к водителям - женщинам.

Через стекло двери я видел, что блондинка продолжала улыбаться своим внутренним ощущениям. Я чувствовал, что присутствую в них.

Голова в джипе кивнула, и Рита подошла к ней, устремив лицо вверх, словно рассматривая своего лопоухого идола.

Теперь мне была хорошо видна тёмная трещина, разделяющая её голову на две не равные белые мохнатые кокосовые половинки.

Крашенная, - подумал я, - это очень походило на жизнь: раздвоенную между желанием получить, что ты хочешь и необходимостью платить по счетам.

Очередную инстанцию Рита уже прошла и теперь перед ней открываются новые горизонты в моём образе. Но я уже знал, что покорять ей меня не придётся.

…Приятель что-то шепнул ей на ухо, и она погладила его по лысой голове, обернувшись в мою сторону. Я почувствовал её нежное прикосновение к моим волосам, тихий шёпот, воркующий мне о любви, жаркое учащённое дыхание.

Как только она отошла, джип рванул с места и, завершив круг по площади, скрылся за углом гостиницы Октябрьская.

Рита обошла грузовик и подошла к пассажирской двери. Я следил за её манёвром через зеркала, но виду не подавал, пока она не стала смотреть на меня через окно в упор. Открыв дверь, я вылез из кабины.

- Это мой брат, - соврала она, глядя мне в глаза, - Не обижайся на него!

Я видел, как она вздрогнула, как поёжилась от высыпавших по телу мурашек, обняв себя руками, охватив локти ладонями. Едва заметно повела под шубой плечами.

Её ложь была настолько наивна, что совершенно меня не задела.

- Я буду звать тебя королевой Марго, - сказал я тихо, подойдя к ней вплотную, и обняв.

Почувствовал, как разомкнулись её скрещенные на груди руки и заскользили по моей спине. А затем, отстранившись, она сделала вид, что стряхивает с пуховика снежинки, и, как бы случайно, забыла свои ладони на моей груди, положив на них голову. Я подумал, что где-то уже видел эту сцену или читал о ней в романе.

Стало противно оттого, что я снова оказался прав, и хотя за этим подтверждением таилось торжество моей самоуверенности и снисходительности к милой девушке, всё это было невыносимо унизительно, словно я повторяю этот момент постоянно и ничего нового не могу придумать. Больших усилий мне стоило не поцеловать её, дабы ещё больше не усилить этот эмоциональный протест, возникший во мне.

Как всегда, на выручку пришла милиция.

После гаишников подъехали страховые агенты. Стали заполняться бланки, проставляться подписи.

Слава богу, - подумал я, - есть время подумать, как действовать дальше. Девчонка неплохая. Наверно живёт в квартире снимаемой этим гоблином. Везти её к себе? Но я решил об этом не думать. Пусть всё будет, как будет.

С некоторых пор я вообще не строю планов. Плановое хозяйство ушло вместе с придуманным когда-то социализмом и забрало с собой отца. Словно он остался там, где всё было расписано по годам: детский сад, школа, институт, брак, рождение ребёнка, постановка в очередь на квартиру, новоселье, второй ребёнок.…

Надеюсь, у него там всё в порядке, и кто-то снова называет его «папой» а он опять учит кого-то кататься на велосипеде и держать равновесие.

Я не хочу иметь детей. Мне кажется это насилием. Когда ты из своего эгоистического самоутверждения, решаешь за будущего ребёнка, что ему будет здесь хорошо. Кто дал тебе такое право? Кто дал тебе гарантии на его благополучие и счастье? Страна? Эти зажравшиеся нувориши с мешками на головах, живущие в своих мирах?

Так решили мои родители, не понимая и не желая видеть, что творится вокруг. Хотели показать, что они тоже хотят и могут. Доказать себе, что они ничем не отличаются от своих родителей и их предков, которые так же бездумно рожали детей и выкидывали их в мир жестокости и ненависти.

Кому мы пытаемся всё время что-то доказать? Кому это нужно? Почему наша страна не может жить спокойно и заботиться о своих гражданах? Почему она всегда кому-то доказывает, что мы лучшие, что мы первые, что мы…

Что мы?

Мы готовы бросать своих детей как слепых котят в сточную канаву и радоваться, если те смогли зацепиться за край и вылезти на сушу. А потом с умилением наблюдать, как они мыкаются всю жизнь, адским трудом выпрашивая подаяние, взращивая в себе уверенность, что делают это во благо своих будущих детей, искренне веря, что их канава будет не такая глубокая, как была когда-то у них.

…Когда все формальности были улажены, я проверил машину Марго. Посмотрел рулевое и передний привод.

Она признала себя полностью виновной и гаишники не стали просить с меня деньги за справку. Выписали её сразу, проставив все необходимые атрибуты и печати.

- Куда поедешь в ремонт? – спросил я.

- Не знаю, - ответила она, откровенно расстроившись, - у меня же крестины. Я тебе говорила, что сегодня торжественный день. Но теперь, наверно, придётся всё отложить. Подруга будет ждать, и вот на тебе – авария! Может это знак, какой? Как думаешь? Надо ей позвонить, что не смогу.

- Какие крестины? – не понял я, пытаясь вспомнить, о чём она говорила раньше.

- Какие обычно бывают у детей, - засмеялась она, - Просто мои родители были ярые коммунисты, не верующие, и решили, что это не надо. А мне хочется что-то изменить в себе, понимаешь, почувствовать веру во что-то. Ты читал Библию?

На миг мне показалось, что у неё что-то с головой не в порядке, но я не привык осуждать людей за их взгляды, если они меня не беспокоят и уклончиво сочинил:

- Очень давно, как-то в деревне у бабки.

- Тебе понравилось? – обрадовалась она.

- Не помню, - буркнул я, - Но ты ведь уже большая!

- Понимаешь, с тех пор как я уехала из дома, чувствую себя не в своей тарелке. И всё вроде бы неплохо. Работаю в фирме, снимаю… (здесь она запнулась) квартиру, есть подружки. Но, как-то нет душевного равновесия. Нет уверенности в том, что я всё делаю правильно. Всё ищу чего-то. Чего не знаю.

- И поэтому ты решила облиться водой из-под крана? – усмехнулся я, с уверенностью подумав о себе, что она уже нашла, кого искала.

- Ну почему из-под крана - она же святая! – возразила Марго.

- Ну да, попы её на горбе с голгофы таскают и по бутылочкам разливают! – не унимался я.

Честно говоря, мне было наплевать на этих попов, которые взялись здесь на земле представлять господа Бога. Но я ненавидел их потому, что они тоже указывали и говорили всем как надо жить, чтобы попасть в царствие небесное. Я туда не собирался, и мне хотелось жить здесь. Делать то, что именно я считаю нужным. Продолжать наказывать уродов, любить женщин, встречаться с друзьями. И чтобы это никуда не девалось. Чтобы «Жаба» снова прилетел со своей планеты и его родители при встрече со мной не глядели так, словно это я похитил их сына. Чтобы Серёга Потапов бросил свой автомат в песок и вернулся домой пить с нами пиво. Наверно оба они делали не то, что хотели на самом деле. Обоим им кто-то указывал.

…Марго молчала.

Не ожидая ответа, я подумал про себя, что опять оправдал своё прозвище: человек решил найти веру, договорился в церкви о крестинах, а я взял и своим грузовиком подмял её мечту. И теперь заставил сомневаться в правильности намерений. Конечно, подонок! Единственное, чем я мог загладить свою вину - это помочь ей. Но говорить об этом не стал, сделав вид, что ничем ей не обязан:

- Давай поставим твою машину в ремонт, и я тебя отвезу. Есть у тебя подходящее место?

Было видно, что здесь, в городе, Марго не умеет и не любит решать проблемы. За неё это делали другие.

Наверно она умеет расплачиваться, - подумал я пошло и, с ехидцей, спросил:

- Может обратиться к твоему брату?

Она улыбнулась в ответ, но промолчала. За что показалась мне достаточно умной или опытной.

Мне вдруг почудилось, что она сможет войти в мою жизнь и что-то там переставить. Но что можно переставить в пустой комнате? Вместе с этой боязнью, неожиданно почувствовал неприятную фальшь в душе, которая заскребла меня изнутри, предупреждая о возможных дальнейших сложностях в отношениях. Стало противно, будто я изворачиваюсь у школьной доски из-за невыученного дома урока.

Отбросив свой меркантильный страх, я решил отвезти её к моему приятелю в сервис.

Место ДТП мы покинули вместе. Мне кажется, что женщине за рулём верить нельзя. Она чувствует себя слишком защищённой, находясь под покровительством лошадиных сил своего металлического мустанга. Поэтому в голову ей могут придти неадекватные мысли.

Пару месяцев назад, вот так же решив с женщиной вопрос по обоюдному согласию без оформления, я покинул место происшествия. А женщина вызвала ГАИ и оформила ДТП, сказав милиции, что я скрылся. Могла бы сказать, что номер не запомнила, но на это у неё ума не хватило. А может быть, женщины тоже бывают подонками? Долго мне пришлось потом доказывать, что я не верблюд. Слава богу, «Шмель» помог выкрутиться. Пришлось всему отделению поляну накрыть.

…После того, как Опель загнали в ангар, мы рванули на Охту в маленькую церквушку на кладбище. Там выяснилось, что предполагаемый крёстный застрял где-то в пробке, и мне ничего не оставалось, как его заменить.

Помещение внутри было небольшое. Стены увешаны иконами, под самыми крупными из которых стояли столики со свечками. Всё, как на картинках старых русских художников. Быть может, я когда-то давно бывал в аналогичных местах, но сейчас припомнить это не мог. Заунывное пение, маслянистый запах, лёгкая задымлённость от горящих свечей и лампад действовали на меня немного тягостно.

Посетителей было человек десять взрослых и пяток детей, в основном, грудничкового возраста.

В центре стояла серебряная купель наполненная водой. Нам вручили зажженные свечки и все пошли хороводом по кругу за попом. Мне напомнило это новогоднее веселье с дедом морозом. Только вместо посоха, на одной руке у него была раскрытая книга, а в другой - чадящее кадило. Вместо ёлки - купель.

Поп был молодой, но молитвы читал неестественным басом. Это было смешно. Из уважения к обряду я делал серьёзное лицо и выполнял все необходимые требования. Шёл за Марго, неся в левой руке зажженную свечу. Через правую была перекинута её шубка. В своём коротком жёлтеньком платьице она ежилась от холода и волнения, сильнее прижимая локти к бокам, и периодически вздрагивала.

Пропев всё, что требовалось, поп остановился у купели и повернув лицо к хороводу стал пропускать клиентов мимо себя.

Детей в воду не опускал, как я сначала подумал, а только смачивал кисточкой тело. Дошла очередь и до Марго.

Поп пару раз махнул кистью, а затем пропел басом:

- Оголи ногу…

До этого он тоже много чего пел, поэтому я не обратил внимание на его фразу. Но то, что наша очередь остановилась, заставило меня быть внимательней. Лицо Марго оказалось на уровни огромного креста висящего на груди попа. Поэтому я вполне мог разглядеть его холёную, розоватую как у поросёнка, с жидкой порослью физиономию. Мелкие чёрные глазки, словно пуговки, прятались в косматой рыжей чёлке. Широкий нос оканчивался картошкой покрытой сетью коротких красных царапин, в виде тонких загогулин, словно по нему пару раз проехались тёркой.

На вид он был моложе меня. Не замечал стоящую перед ним девушку, глядя вдаль. Со свечкой и шубой через руку, я словно подталкивал Марго к нему, чувствуя, напирающих позади ещё человек пять.

Те, кто шёл впереди, уже закутывали своих чад и направлялись к выходу. Я заметил, как Марго приблизила своё лицо к редкой мохнатой бороде попа и что-то зашептала.

Меня мало интересовало их общение, и я продолжал стоять, глядя по сторонам, сдерживая напирающих сзади. В этот момент снова басом на распев прозвучало поповское:

- Оголи ногу…

Теперь до меня уже дошёл смысл сказанного. Я понял, что это не божественная фраза из книги, которую нараспев читал поп, а нечто реальное и понятное.

Переложив свечку в правую руку, Марго приставила ладонь левой ко рту. Стараясь отгородить произносимое от посетителей, она снова приблизила своё лицо к бороде попа, и я услышал незнакомый взволнованный, немного пищащий голос:

- У меня колготки…

Поп словно не слышал, что она ему говорит. Он даже не смотрел на неё. Стоял, словно проглотил кол, и глядел мимо, вдоль оставшейся очереди. Нанизывая всех, кто был повыше, на свой взгляд как жертву на шампур. Устремляя его дальше, сквозь стены своего храма только ему одному открывшейся истине. Его редкая кучерявая бородёнка, схожая с взрослеющим пушком девичьего лобка, едва скрывала красные пятнышки на щеках и белые струпья перхоти. Похоже, что он страдал псориазом.

Это от нервов, - подумал я, - если он не может найти согласие с собой, как он может найти его со своим богом?

Из-за всех этих противоречий и несуразностей, соединённых вместе казалось, что низкий голос, плавно текущий из едва приоткрываемых им губ, принадлежит не попу, а сидящему в нем дьяволу.

- Оголи ногу…

- Батюшка, у меня колготки… - на этот раз с чувством обречённости зашептала Марго.

Я увидел как она, глядя на попа, левой рукой стала приподнимать сбоку своё жёлтенькое платье. Её рука медленно скользила вдоль бедра, собирая в складки материю, надеясь, что поп опустит взгляд и удостоверится в правдивости сказанного

Поп продолжал стоять не шелохнувшись. В левой руке он держал книгу, а в правой кисточку, смоченную в купели. Подобно художнику с этюдником, ожидающим живую натуру.

- Батюшка, у меня колготки, - произнесла Марго уже больше для формальности, словно в последний раз предупреждая о предстоящей необратимости того, что сейчас случится. Почувствовав бесполезность мольбы, стоя перед жестоким непреклонным религиозным сутенёром, требующим от неё божественного соития. Она резко подняла платье на бедре, едва засветив свои красненькие трусики и, зацепив большим пальцем пояс колготок, дёрнула их вниз.

Я увидел, как открывшийся оголённый треугольник бедра мгновенно покрылся мурашками, стал особенно белым с чёрными точками поднявшихся коротеньких волосков. И тут же мокрая кисть хлобыстнула по ним так, что в разные стороны полетели брызги. Словно кто-то наказывал негодницу за развратную оголённость. Вмиг покрасневшая кожа, стыдливо скрылась под упавшим подолом жёлтого платья.

Я посмотрел на попа. Можно было подумать, что это не он только что заставил оголиться девушку.

И тут он неожиданно улыбнулся, глядя прямо в глаза Марго, протянул ей крестик, который предварительно окунул в купель. Этот кусочек белого металла на вытянутой поповской ладони, выглядел платой за предоставленное представление.

Когда мы вышли из церкви, Марго молчала. Она куталась в свою шубку и старалась не глядеть на меня.

Мы сели в кабину, и я стал прогревать двигатель. В этот момент из церкви вышел знакомый поп. Его ряса, словно чёрное исподнее, выглядывала из-под длинного кожаного пальто с меховой оторочкой. Увидев его, Марго прислонилась к стенке кабины и подняла воротник шубы в надежде спрятаться. Но не успела. Его самодовольный взгляд упёрся прямо в неё. Теперь он улыбался, надменно, по-хозяйски, как будто вне церкви властителем душ становился он сам и только что, на глазах у всех, отымел Марго по полной программе.

Я его ненавидел. Он прошёл мимо и сел в белый мерседес, стоящий позади меня. Марго тоже заметила это.

Моя рука сама включил заднюю передачу, и грузовик медленно попятился.

Реакция у попа оказалась хорошей. И как только кузов грузовика был готов коснуться капота мерседеса, раздался пронзительный непрерывный сигнал. Он звучал как воздушная тревога, словно истошный, полный ужаса, испуганный крик попа, сжигаемого на святом огне инквизиции.

Стоящие рядом и выходящие с территории кладбища люди негодующе оборачивались. Кто мог позволить себе таким безудержным воплем потревожить усопших? С негодованием видели перепуганное лицо священнослужителя в окне иномарки.

- Стой! – закричала Марго и засмеялась от всей души, громко и заливисто. Нам показалось, что в этот раз мы заставили оголиться при всех попа и отмерить ему дозу мокрой кисточкой по толстому заду.

Грузовик резко остановился, а затем, набирая скорость, весело поспешил от кладбища, весело виляя задом на пробуксовывающих колёсах.

Выезжая, мы ещё долго смеялись, вспоминая прошедший обряд, обращая всё в шутку.

Я предложил ей покататься со мной по городу:

- Не хочешь посмотреть на всё сверху?

- С удовольствием! – радостно ответила она.

В её голосе звучало чистосердечное признание.

- А как твой брат? – снова съязвил я.

- Ты хочешь взять его с собой? – с наивной хитрецой спросила Марго.

Мы поняли друг друга.

ГЛАВА 7. Чистильщики

Я сделал двойную перегазовку, как учили на грузовиках, и моя ласточка понеслась к центру города. Понеслась – это сильно преувеличено. Я проехал через Петровский мост к Суворовскому проспекту, затем по Лиговскому.

Всё было завалено снегом. По радио губернатор рассказывала, что на борьбу со стихией выехала тысяча снегоуборщиков. Это выглядело смешно, поскольку кроме кладбищенского трактора со щёткой мы не встретили ни одного.

- Ну что, почистим город от хамов? - спросил я Марго.

- А что это возможно? – засмеялась она и вытянула вперёд ноги, упёршись в резиновый коврик, - Я готова!

Мы свернули на Пушкинскую улицу и продолжили путь в одностороннем движении, среди оставленных под снегом слева и справа, автомашин. Они стояли вдоль дороги, словно разноцветные снеговики накрытые белыми шубами и шапками снега. Словно оторванные уши висели на проводах сорванные боковые зеркала. На кузовах виднелись рыжие полосы свежей ржавчины, успевшей покрасить неглубокие царапины.

Я осторожно выруливал, чтобы ничего не задеть.

- А давай диранём какой-нибудь дорогой мерсюк! – предложила Марго неожиданно, - Чего они здесь растопырились! Страсть как хочется иногда сделать пакость. Ведь ты же можешь и не почувствовать это своим Бентли?

Я посмотрел на неё с серьёзным видом и понял, что она не шутит. В ней продолжала скрываться многолетняя ненависть, взращённая искусственно насаждаемой уравниловкой города и деревни.

- Сейчас поищем, - ответил я.

Искать пришлось недолго.

Колонна, в которой мы ехали, неожиданно снизила скорость. Пешеходы стали обгонять нас и вскоре я увидел коряво припаркованный серебристый БМВ Х-5. Прозрачные стёкла позволяли увидеть в салоне, прилепленных на стёкла, меховых кошечек и собачек, которые, словно подсмеиваясь, покачивались на нитках в такт резким порывам ветра, ударяющим в кузов кроссовера. Ещё парочка меховых зверей лежала на торпеде.

Я остановился примериваясь. Но мгновенно раздавшийся сзади оркестр оглушительных клаксонов заставил меня снова двинуться вперёд. На всякий случай я тоже бибикнул пару раз. Затем легонько толкнул бампером БМВ. Сработала сигнализация и со второго этажа, где, судя по рекламе, размещался косметический салон, выглянули две очаровательные молоденькие девушки.

Я спросил знаками их ли эта автомашина. Одна кивнула и показала на свои ручные часы. А затем рукой нарисовала в воздухе круг. Судя посему, жест означал что-то круглое – «жди, когда кончатся процедуры или выезжай задним ходом». Водители стоящих позади автомашин тоже его видели, и стали снова возмущённо гудеть. Но девушка, сжав кулак правой руки, выкинула вверх средний палец и отошла от окна. Негодованию водителей не было предела. Они готовы были в ручную двинуть меня с места.

Вот так общественность заставляет нарушать законодательство нашей страны – подумал я и нажал на газ. Если бы не кабины и работа моторов, я бы верно услышал гром аплодисментов и бурные овации: БМВ дёрнулся и зарылся носом в сугроб, словно ему стало стыдно за свою хозяйку.

Пусть она звонит своему Шрэку, - подумал я.

Собачки с кошечками прощально мотнулись вверх и закивали головами. Звери с торпеды соскользнули вниз. Движение восстановилось!

Марго захлопала в ладоши и, привстав, в радостном восторге поцеловала меня в щёку. Я почувствовал аромат её духов. Необычный, призывный, игривый запах солнца и фруктов. Почти такой же невесомый, как в далёкие интернатовские нашествия. Совсем не соответствующий обстановке в кабине грузовика и снаружи. Она была счастлива.

Как мало надо женщине, - подумал я, - чтобы она почувствовала душевное равновесие, забыв, что несколько минут назад была готова забиться в угол от стыдливой реальности.

Мы продолжали своё путешествие. Объезд садика на Пушкинской улице преграждала спортивная Хонда. Её владелец даже не потрудился припарковаться ближе к сугробу, где места было вполне достаточно. Быть может, она ему не нужна?

- Посмотри справа, - попросил я Марго.

И та, опустив окно, выглянула в холод наружу.

- Можно… потихоньку, - сказала она, глядя назад,- а теперь правее.

Это облегчило мне задачу объезда сугроба слева.

- Ну, всё, - сказала она, - проехали, поддай газку, вон тебя впереди подрезают!

Я увидел, как на круг со стороны Лиговского переулка въезжает грузовая газель и прибавил скорость.

- Оп-па! – радостно воскликнула Марго и обернулась ко мне загадочно - счастливым лицом с очаровательной улыбкой, - пусть учится парковаться!

Я услышал лёгкий хлопок и посмотрел в зеркало заднего вида. Увидел болтающееся на разноцветных проводах зеркало легковушки. Оно ещё продолжало раскачиваться – видимо я сорвал его защитой заднего колеса.

- Ты уверена, что это правильно? – спросил я её с серьёзным видом, будучи уверенным, что она сделала это специально. Хотя в душе у меня, едва сдерживаемые, весело скакали чёртики задора.

- Без сомнений, - с таким же серьёзным видом ответила она, гипнотизируя меня взглядом. Мы расчищаем дорогу для остальных – мы чистильщики!

И, не выдержав напряжённой паузы, мы вместе расхохотались, словно готовили этот спектакль заранее.

Следующая атака была проведена на задний левый фонарь Кадиллака, припаркованного у поворота на Невский проспект. Водитель поставил его носом на тротуар прямо в дверь магазина, так что пешеходам приходилось выходить на проезжую часть, перелезая через смёрзшиеся, словно цемент, сугробы.

На этот раз я почувствовал едва уловимый скрежет. Хлопок оказался громче, чем в прошлый раз.

Наверно, у дорогой машины стекло толще, - решил я.

Снег обагрился осколками похожими на кровь.

- Мы её ранили, - развеселившись, сказал я Марго.

Она выглянула наружу.

Студент в коротком шерстяном пальто, находящийся поблизости, увидев её в окне, крикнул «йес» и сделал неприличный жест рукой, подняв правый кулак вверх.

Молодая пара рядом, переносящая через сугроб коляску с двойняшками, не обратила на него никакого внимания. Старик с палкой покачал головой.

- Йес! - произнесла Марго и повторила жест парня.

Не торопясь мы выехали на Невский проспект и направились снова к месту нашего знакомства. По сравнению с другими дорогами, этот проспект был образцово-показательный. Расчищенные два ряда в одну сторону и два в другую позволяли двигаться гораздо быстрее.

Обогнув штык «пронзивший Санкт-Петербург», как одно время писала пресса, я снова направил машину по Невскому проспекту, но уже с другой стороны. Можно было разогнаться до сорока – пятидесяти километров в час. Но впереди ехал надраенный, словно ботинок юнги чёрный Порше Кайен. Он ехал в левом ряду со скоростью инвалидной мотоколяски, и я гадал, что же там случилось.

Объезжая его по первой полосе, я увидел за рулём девушку. Она словно спала. Сидела в белоснежной шубе, облокотившись на водительскую дверь, подложив левую ладонь под щёку. Голова, прикрытая черными, как смоль длинными распущенными волосами, спадающими на плечи, прижималась к оконному стеклу. Правая рука, в чёрной перчатке без пальцев, лежала на верхнем ободе рулевого колеса отделанного деревом.

Проезжая мимо, я посигналил.

Не поворачивая головы и продолжая дремать, она сняла руку с руля и показала мне свой чёрный кулак с выкинутым вверх белым средним пальцем.

Что за напасть, - подумал я, - быть посланным девушками за один день два раза – это слишком!

Марго, видевшая наше общение, расхохоталась.

Проблем нет, - подумал я и, огорчившись, поддал газу, проскочив вперёд. Затем встал перед Порше и резко нажал на тормоз. Странно, удара не последовало. Правый ряд машин продолжал двигаться, как ни в чём не бывало, только водители стали отчего-то веселее и с улыбкой показывали мне знаками посмотреть, что творится позади моей машины. Мне даже показалось, что едущая за мной автомашина успела затормозить, но интуиция меня не подводила никогда. Она шептала мне: «птичка в клетке»! Это подтверждали и проезжающие водители.

Я включил аварийку и посмотрел на Марго.

Она скривила физиономию, заведя зрачки глаз куда-то под верхние веки. Что означало: что-то сейчас будет. Наверно здесь-то точно: всем Шрэкам – Шрэк!

Порше, словно любопытный зверь наполовину залез под кузов моей машины, достав своим капотом задний мост. Сломав пластик тюнинга, а с ним вместе в очередной раз, разбив камеру заднего вида. Чёрная макушка девушки периодически выглядывала из-за раздувшихся подушек безопасности. Наклоняясь, она, видимо, пыталась открыть заклинившую дверь. Я с усилием потянул за ручку и та открылась.

В то же мгновенье через образовавшуюся щель на меня обрушился град ругательств:

- Урод! Козёл вонючий! Безмозглая тварь! Я из-за тебя разбила машину, гадёныш!

Я не ожидал такой большой тирады и на всякий случай отошёл на пару шагов назад к своей машине, едва не споткнувшись о гряду снега на разделительной полосе.

Брюнетка в белой песцовой шубе вырвалась из кабины как снежный ураган. Жестикулируя правой рукой с расклешенным меховым рукавом. Левой рукой она прижимала к уху маленький телефон.

Я понял, что её ругательства не имеют ко мне никакого отношения. Видимо её разговор продолжается не прерываясь. Она мельком посмотрела на меня, и я понял, что она увидела меня впервые. Видимо тот парень в грузовике не оставил в её памяти даже штриха.

- Подонок, что ты уставился? – закричала она уже на меня, наезжая как танк, - Дай пройти! Руку! Руку подай, придурок!

Видя, как она спотыкается, я автоматически подал руку, на которую она опёрлась.

- И ты подонок! – продолжала кричать дама в телефон, - Вы все такие!

Она бесновалась, погружая в снег свои длинные каблуки лайковых ботфорт. Вытягивая их и пытаясь перелезть через оставленную снегоуборочной машиной, кучу снега, преграждающую путь к пешеходной дорожке.

Я остался позади и попытался помочь ей, ухватив под локоть, но она оттолкнула меня. И внезапно обратив на меня внимание, замерла, словно увидела меня впервые, а затем стала шарить правой рукой у себя в кармане. Я уже подумал, что здесь виноваты мои глаза, и она ищет свою визитку.

Но девушка вытащила из кармана, судя по металлическому звуку, связку ключей и бросила их в меня, закричав:

- Все вы, подонки, сговорились! На…, вот, передай ему!

Я только успел уклониться. Звенящий цветной комок из цепочек и брелоков просвистел мимо, ударился о Порше и завяз в снегу. Я подобрал связку. Целая обойма сердечек висела на жёлтой цепочке как добыча, доставшаяся в смертельных боях.

Словно облегчив этим свой вес, она перескочила снежное препятствие и пошла по тротуару, махая левой рукой проезжающему мимо такси.

Мне оставалось только позвонить Диме и вызвать гаишников.

Да уж, напоролся, - подумал я, а ведь была наверно спокойная добрая девочка, в куколки играла, мальчиков стеснялась!

Эта мадам напомнила мне другую….

Я много чего не люблю, но больше всего меня раздражают те, у кого вошло в привычку гадить. Словно дворняги, старающиеся оставить после себя дерьмо именно на узкой пешеходной тропке.

Это было летом, когда я в очередной раз зарабатывал себе на жизнь. Неторопливо пристроился за красивой светлой иномаркой. Периодически из водительского окошка высовывалась тоненькая женская ручка, охваченная жёлтым браслетиком с часами и, стряхивала пепел с дрожавшей в пальцах сигареты прямо вниз на асфальт. Движения её были грациозно ленивы. На остановках перед светофорами, рука просто выпадала в окно и висела так ладошкой вверх, словно просила подаяние. Из центра её торчала сигарета с едва струящимся голубым дымком, тянущимся вверх, словно державшая её руку верёвочка.

Мне хотелось ухватить её за эту руку и выдернуть из машины как сорняк из грядки. А потом раскрутить и шарахнуть об асфальт, чтобы выбить из неё весь этот понт, вернуть её к реальности. А может это и была её реальность, в которой она нашла себя? Единственный приемлемый для неё мир, созданный ей самой по своим правилам и закономерностям. И мне показалось, что люди потеряли нечто дорогое и единственное, что позволяло им быть вместе, жить дальше идти вперёд. Время погрузило каждого в индивидуальную капсулу, стукает их поверхностями друг о друга, имитируя общение…

Ехал за ней и думал: выбросит – не выбросит?

Выбросила!

Прощальным крылом махнула ладошка, и остаток недокуренной сигареты, тлея красным угольком, улетел под колёса соседней машины.

Кто она эта девушка? Чья-то дочка? Жена? Мама? Сестрёнка?

Откуда взялось у неё это ложное представление об эффектности такого поведения? Искреннее заблуждение в собственной очаровательности, затмевает в ней любовь и уважение к своей стране, к Питеру, в котором, быть может, она родилась. К едущим рядом водителям. К окружающим людям.

Она любит свою машину – не гадит в пепельницу? Гадит на тротуар, в мою душу и души людей, которые любят свой город! Чистота в её пепельнице дороже чистоты улиц. Кто её этому научил? Ведь она не родилась за рулём в машине. Значит, переняла у кого-то опыт.

Ей понравилось это движение лёгкой непринуждённости с выбрасыванием окурка, которое она увидела в фильме, на реалити - шоу или прочитала в книге. Неужели для неё нет другого способа выразить свою элегантность? Очаровать окружающих иным способом. Мы деградируем!

…Я искоса посмотрел на Марго. Искренне хотелось верить, что это была не её рука.

ГЛАВА 8. Обед

Наступило время обеда, и я почувствовал, как стал побаливать живот – явный признак необходимости подкрепиться.

- Как на счёт перекусить? – спросил я Марго.

- С удовольствием! – ответила она, удивительно искренне.

Марго понравилось путешествовать на большой автомашине пусть даже с чувствительными сквозняками. Судя по всему, создаваемый грузовиком громкий рык, и шараханье в стороны легковушек рождали в её душу ощущение независимости и свободы, к которой она тоже стремилась.

Я свернул направо по направлению Конюшенной площади. Выбрав на кругу незаметный уголок, припарковал машину. Мы зашли в ближайший ресторан, где не было народу. Сегодня я мог себе это позволить. Столик для некурящих оказался у окна. Рядом с ним стояла металлическая вешалка, и мы повесили на неё свою верхнюю одежду.

Теперь при ярком свете я мог хорошо рассмотреть платье Марго. Оно было без воланов, и всяческих изысков. Словно её тело окрутили материей и прострочили по фигуре. Небольшой вырез и две косые строчки на груди придавали её фигуре скромную непорочность. Белые тонкие кисти рук притягивали своей оголённостью и желанием погладить.

Она заметила мой пристальный взгляд, и это её немного смутило.

- Платье мне мама сшила перед отъездом, я иногда сильно по ней скучаю, - сказала она, - мне хотелось во время крещения быть в нём.

Я промолчал. Улыбнувшись, подумал, что это символично – под дорогой импортной норковой шубой скрывается простенькое домашнее платьице, созданное мамиными руками, и неизвестно что согревает больше эту очаровательную девушку. Она мне нравилась всё больше. Мне казалось, что я успел до того пока её совсем не поглотили пошлость и мещанство городской суеты, скрывающиеся под историческим великолепием и гламурной напыщенностью культурной столицы.

Наши задницы, натёртые жёсткими сиденьями грузовика, благодарно опустились в мягкие кресла. Марго стала изучать меню.

Я огляделся по сторонам и, среди всеобщего людского гомона, услышал неприятные знакомые звуки, идущий сверху. Это был плоский телевизор, подвешенный к потолку напротив столика слева от нас.

Вот уже несколько лет я практически не смотрю телевизор.

Ведущие программ, которых якобы отбирают по конкурсу, читают по бумажке, путаясь в словах. Наверно они даже предварительно не просматривают текст. Считают, что я и так сожру!

Большинство популярных особ существуют на телевидении не для зрителя, а для себя. Всё, что он творит и говорит – это, чтобы зафиксироваться в ящике. Ему совершенно наплевать, как его воспринимают. Он просто там живёт, купаясь в лучах собственной известности. Когда Ника Стрижак начинает, волнуясь махать руками и как обычно перебивать собеседника, не давая тому закончить речь, я вообще не могу понять, о чём она говорит. Кто её туда протащил? Как она попала на телевидение со своим «дефектом фикции»?

В замечательном фильме «Карнавал» с Ириной Муравьёвой в главной роли, героиня, чтобы только поступить в театральный ВУЗ, целый год носила во рту орехи и училась правильно говорить, дабы избавиться от акцента. Слабо? Телевидение - это тоже искусство. Думаю, оно концентрирует в себе передаваемые зрителям эмоциональные состояния, которыми надо уметь управлять, а не выпячивать своё «Я» на весь экран.

Роман – надо прочитать. На это требуется много времени. Гораздо меньше требуется, чтобы получить удовольствие от короткого стишка. Ещё быстрее можно поразиться гениальностью картины - только взглянуть на неё.

Мне кажется, что каждый вид искусства содержит в себе определённую концентрацию эмоций - наших фантазий. Слушая музыку или глядя на пейзаж, я не задумываюсь о нотной грамоте или названии красок. Меня будоражит именно их сочетание, которое навевает воспоминания или несёт вперёд к мысленному воплощению каких-либо новых образов.
Телевизор постоянно лжёт и обрушивает на меня горы грязи. Я не могу с ним фантазировать! Он даёт конкретный образ, как звуковой, так и зрительный. Мне остаётся одно - предположить, как там пахнут цветы и сигары главных героев. Но скоро и это будет учтено - моя фантазия не понадобится вовсе! Всё продумано за меня. Я чувствовал, что от ящика тупею! Он не тренировал мои мозги, не заставлял их работать.

Вы скажете, как же нет эмоций? Вот на экране нарисовался труп, и я переживаю – это эмоции? Возможно. Но те, которые заложил режиссёр! Он сказал: здесь надо плакать и я плачу, там смеяться, и я гогочу. Недаром, во многих программах за экраном подсказкой звучит чей-то идиотский хохот или аплодисменты. Я сам разучился думать? Я тупой?

Телевидение препятствует идти вглубь моих собственных переживаний. Он тупо раскачивает мне психику зрительных образов! Проще говоря, зомбирует! Заставляет делать то, что надо ему!

Мне хочется получать эмоциональный заряд и, отойдя от телевизора, думать не кто, кого убьёт в следующей серии, а зачем автор это нам показывает? Что он хочет этим сказать? И в большинстве случаев я чувствую одно – автор хочет денег. Да, ведь телевидение делают люди!

…Я попросил проходящего мимо официанта выключить телевизор, чтобы мы могли спокойно поесть. Он скривил мину:

- Скажите тому, кто вас обслуживает, - коротко произнёс он на бегу и ускользнул с деловым видом.

Мне это сразу не понравилось. Недоброе предчувствие засосало под ложечкой. Но уходить было лень. Я представил, как мы с Марго поднимаемся с мягких кресел, одеваем свою, ещё не успевшую освободиться от уличного мороза, одежду. Идём искать новый ресторан, общаемся с метрдотелем по поводу наличия свободных мест. Возможно, там будет ещё хуже…

В этот момент подошёл другой официант и, улыбнувшись, предложил сделать заказ. Был он какой-то вихлявый, точно на шарнирах. В узком чёрном фраке. Голова, руки и ноги неустанно вращались с разных сторон его тела. Казалось, что дай ему волю, и он тот час пустится приплясывать по залу и только чёрный фрак пытался удерживать его в строгих рамках. Он наклонялся к Марго в приветственном поклоне, в то же время протягивал мне правой рукой меню, а левой поправлял образовавшуюся на скатерти складочку.

Лицо его было продолговатым с чёрным украинским чубом, который он, периодически встряхивая головой, закидывал наверх. Чем-то он напоминал мне Хлестакова из « Ревизора». Угодливого проныру знакомого по школе. Сходство усиливал фартук с изображением молодца в красных шароварах и подпоясанной рубахи, спешащего с подносом в руках. Посреди фартука был пришит большой накладной карман, из которого торчал блокнот и карандаш.

Для начала я попросил выключить телевизор и он, сделав недоумённое лицо, улыбнулся. Сходил за пультом, и убрал звук. В его руках появился модный айфон. Продолжая сервировать столик, он не переставал нахваливать кому-то завезённые из Метрополя свежие, ароматные, приготовленные на деревенском масле, пирожные.

Что бы ни изобретало человечество для сближения родственных душ, всё оборачивается противоположностью, - подумал я. Изобрели телефон, чтобы слышать родной голос чаще, и совсем перестали видеться. А зачем? Позвонил: у тебя всё в порядке? Ну и хорошо – до свиданья, ещё на полгода.

Подключили видеотелефон, можно вообще не встречаться. Зачем? Посмотри друга на экране. Изобретут очки с встроенным видеотелефоном. Можно постоянно разговаривать с близким человеком, слышать о его беде и думать, что ты не в силах помочь. А он будет стоять на эскалаторе ступенькой выше и нужно всего лишь обернуться и протянуть руку!

…Я не люблю изысков и по обыкновению заказал солянку и греческий салат, чтобы не переедать. Из напитков натуральный выжатый сок.

Марго попросила суши и чай с лимоном.

Видимо ей нравится ковыряться палочками.

- Так я меньше съедаю, - сказала она, - и успеваю насытиться.

Я подумал, что она тоже страдает от комплекса полноты как большинство женщин, хотя признаков лишнего веса у неё не просматривалось. Чтобы занять образовавшуюся паузу я стал рассказывать ей смешные ситуации из своей жизни.

На самом деле, они были для меня совсем не смешные. Потому что Давыдова Степана, который иногда выдавал классические перлы, уже никто не вернёт. Его короткая жизнь, раздавленная тяжёлыми наркотиками, в конце концов, подарила облегчение родным и друзьям. Но кто мог это предугадать? Где были те попы, которые указывают, как жить?

Я рассказал, как мы после школы стояли с ним на остановке автобуса. И когда тот подошёл, к открытым дверям протянулась стройная очередь. Прибежал коротышка мужчина с большим животом и встал впереди нас. Наверно он посчитал, что мы слишком молоды, чтобы соперничать с ним за место в салоне.

Очередь медленно продвигалась, постепенно трамбуясь в автобус. Мужчина был нетерпелив. Он всё пытался пролезть дальше вперёд, но это ему не удавалось. В конце концов, разочарованный, он воскликнул:

- Да что же это такое за безобразие? Конца не видать!….

На что мой друг, легонько похлопал его по выпуклому животику и спокойно сказал:

- Надо меньше пивко сосать!

Сначала наступила тишина похожая на театральную паузу, а затем

народ грохнул со смеху. Быть может, это всех сплотило, и, выдохнув лишний воздух, мы прошли в двери!

Марго засмеялась заливистым, немного визгливым смехом.

Я подумал, что в деревне её зычные вскрикивания наверно хорошо звучали в частушках во время гуляний.

Официанты нас игнорировали, хотя стали посматривать с подозрением после того как Марго рассмеялась.

У меня была ещё одна заготовка, связанная с Давыдовым. Так уж случилось, что именно эти весёлые нотки запали мне в память о нём:

- Мы ехали на тренировку, – начал я, - Все высокие и крепкие. Стояли кружком на задней площадке автобуса ЛиАЗ, где не было сидений. На одной из остановок вошла девушка. Увидела, что в центре образованного нами круга совсем пусто и пролезла в него.

Она совсем не мешала нам переговариваться, поскольку была небольшого роста и едва доставала до плеч. Но когда автобус набрал скорость, девушку стало кидать из стороны в сторону, то к одному, то к другому парню. Её интеллигентные прикосновения рук, которыми она амортизировала своё тело, нас не беспокоили, и мы продолжали обсуждать новости.

Следующая остановка была далеко. Автобус набрал скорость и качка усилилась. Шатания из стороны в сторону сильно вымотали девушку. Она неожиданно выпрямилась и, раскинув руки в стороны, уперлась ими в тела моих друзей, громко на весь автобус  взмолилась:

- Мужчины, ну дайте за что-нибудь ухватиться…..

Пассажиры грохнули.

На этот раз Марго не смеялась. Она только хитро улыбнулась.

А на меня опять навалилась грусть. Я вспомнил своих школьных товарищей: «Длинного», «Потапа», «Шмеля», «Жабу», Диму Иоффе, Серёгу Кораблина, Давыдова, Киршина, Серпухова, Чернову Марину и других, с кем пели под гитару песни.

Кого-то уже давно нет на этом свете. Нас было так много, что кто-то, наверно должен обязательно стать успешным в этом не простом мире.

И если, вдруг, однокашники или твои друзья остались внизу, за кормой твоего корабля. Это совсем не значит, что ты был самым лучшим, умным и более удачливым. Это значит, что они отдали тебе свои мысли, свою любовь и свои надежды. И надо быть благодарным всем им за то, что они просто были рядом с тобой, дарили тебе свою любовь. Потому, что ни у кого из них не спрашивали разрешения, отнимая их мечту, чтобы передать шанс тебе!

…В переполнившей меня лиричности, я посмотрел на молчаливый телевизор, где транслировали съезд ведущей партии. Мне показалось, что я это уже всё когда-то видел, а может мне передалось это с памятью генов. Сытые, холёные, самодовольные физиономии, мягкие кресла с позолоченными вензелями, безупречно белые колонны.

Создавалось впечатление, что все эти люди с открытыми ноутбуками, словно пультами управлений, заседающие в президиуме и заполняющие зал, находятся на каком-то далёком галактическом корабле, стуча по клавишам, управляют звёздным полётом, направляясь в светлое будущее. Судя по их удовлетворённым лицам, им осталось совсем недолго до райских кущ.

А может они уже там…, и только притворяются, что путь не пройден!

….К столу подошёл официант с моей солянкой, и я от неожиданности вздрогнул. Посмотрел на Марго. Она продолжала безучастно глядеть в беззвучный ящик, но взгляд её был устремлён мимо него, куда-то в пространство. Она тоже была в своих мыслях где-то далеко. Ведь у неё тоже были одноклассники и друзья.

Красивый глиняный горшок стоял передо мной и благоухал, усиливая аппетит. Я в надежде посмотрел вокруг него. Вот досада – нигде не было ложки.

- Эй, любезный, - успел крикнуть я вдогонку официанту, пока он не скрылся, - а ложка-то где?

«Хлестаков» понимающе улыбнулся и пропал в подсобке.

Я посмотрел на стол. В центре стояла куча приправ и соусов. Передо мной и Марго – чистенькие накрахмаленные салфетки.

Народу в ресторане прибавилось. Видимо он пользовался популярностью в обеденное время. Среди прочих были иностранцы.

Марго очнулась от своих мыслей и тоже стала рассматривать интерьер помещений. Она обратила моё внимание на предметы старинной утвари, расставленной в нишах и на подоконниках, напоминающие о старорусском быте. На стенах висели деревянные, потемневшие от времени половники, в углах помещения стояли грабли и мётлы. На полках – старые медные самовары и утюги. Они создавали особый деревенский колорит, не вязавшийся с чёрными фраками официантов. Было ощущение, что здесь всё перевёрнуто с ног на голову: крестьяне в лаптях сидят за столом в окружении предметов деревенского обихода, а господа дворяне их обслуживают.

Вот так, наверно, должны выглядеть «слуги народа», - подумал я, - о которых так много нам рассказывали в школе.

Солянка продолжала остывать.

Хотелось бы поесть её горячей, - подумал я, - пока она не стала застывать жиром на губах.

В этот момент я увидел нашего официанта выходящего из подсобки. Видимо у него была иная цель, но встретившись со мною взглядом, он сделал вид, что ударил себя ладонью по лбу и вернулся обратно. Через секунду он уже торжественно направился ко мне с ложкой, завёрнутой в белую бумажную салфетку.

- Извините-с, забыл! – сказал он, кладя её передо мной и собираясь уйти.

Радуясь, что наконец-то смогу отведать первого блюда, я вдруг с ужасом осознал, что нет самого главного! Успел снова его остановить:

- А хлеб-то у вас есть?

- Ну да, - сказал он, - но Вы же не заказывали!

- А что в вашем ресторане хлеб нужно заказывать?

- У нас нужно и можно заказывать всё! – он почтительно склонился и затем, мотнув головой закидывая чуб, направился от стола.

- Чёрный, пожалуйста, - успел я крикнуть ему вдогонку.

Марго улыбалась. Она глядела на меня и ждала смогу ли я себя перебороть и попробовать солянку без хлеба. Сдержаться я не смог.

Когда я голоден, то могу проглотить всё что угодно. Правда к моему приходу в квартире практически ничего не остаётся и мне приходится готовить снова. Соседки, словно лазучие тараканы, уничтожают всё съестное, так что я всегда предварительно захожу в магазин.

Солянка оказалась неплохой. Но отхлебнув пару ложек, я всё же решил не лишать себя удовольствия присоединить к её вкусу кисловатость ржаного хлеба.

Марго продолжала молчать. Она подпёрла кулаком подбородок и осматривала посетителей. Меня радовало, что она не пристаёт ко мне с расспросами и не докучает женскими проблемами. Я подумал, что она относится к тому типу женщин, с которыми можно молчать. Сначала мне так не казалось.

В этот момент Марго принесли суши. На деревянной подставочке несколько аккуратно лежащих бугорков, которые показались мне похожими на личинки с разноцветными выгнутыми спинками.

- Я люблю запеченные, - сказала она, уловив мой любопытный взгляд.

Марго заполнила соевым соусом белый фигурный подсоусник и взяла упаковку с деревянными палочками. Сняв бумагу, легко разъединила палочки и вложила их в правую руку. Этим инструментом, как мне показалось, она владела не хуже японки.

Увидев мой удивлённый взгляд, она рассмеялась:

- Это первое, чему меня научил Питер! Однажды, когда я ещё училась в школе и жила в деревне, по телевизору увидела, как палочками едят суши. И решила непременно поехать в Санкт-Петербург поступать в институт.

- Ну и как, поступила?

- Нет. Провалилась на экзаменах. Зато у меня было предостаточно времени, чтобы научиться манипулировать этими палочками.

- Я не выдержал и отхлебнул ещё пару ложек солянки.

- Кто же тебя кормил? – спросил я.

- Первое время танцевала стриптиз в Конюшенном дворе.

- А ты умеешь? – откровенно удивился я, тут же подумав, что спросил совершеннейшую глупость. Её ответ совпал с моим предположением.

- Все женщины умеют! – сказала она без нотки сомнения в голосе, и снова улыбнулась, - Когда кушать хотят.

Я усмехнулся.

Кто-то скажет про меня, что я импотент или извращенец – оправдываться не собираюсь. Меня не возбуждает стриптиз. Может, я не видел настоящего, но другого у нас в городе нет, и поначалу я неоднократно пытался насладиться этим искусством. Через некоторое время стал относиться к этому критически.

Вместо «эротической, сексуальной красоты женского тела» в наших клубах я вижу кривляющихся девчонок. Заученные движения и поглаживания оставляют равнодушными, в первую очередь, её саму. Складывается впечатление, что ей уже давно надоело себя гладить, но так требует начальство.

Она даже не ощущает собственных поглаживаний – я вижу это по её мимике. Она заводит глаза, когда рука уже перестаёт ласкать тело и хватается за шест. Облизывает губы, когда переворачивается. Она очень хорошо выучила все жесты и манипуляцию своими конечностями, но всё перемешалось у неё в голове от усталости и окружающего скотства.

Скорее всего, её кривляние даже унижает меня. Потому, что она думает, будто бы меня уже пробил пот, и я не знаю, как унять своё волнение, а в штанах у меня надулся огромный пузырь.

Что бы с ней стало, если бы все глядящие на неё мужчины сняли штаны и показали свои висящие хвостики?

Конечно, она обозвала бы всех импотентами и пьяницами. Но большинство мужиков, в отличие от меня, машут ей руками, подмигивают, пытаются засунуть под трусики денежку. Быть может, им кажется, что они выглядят очень привлекательными и заводными, что их возбуждает эта механическая кукла?

Одно время я даже пытался включиться в этот спектакль и курил сигару не в затяг, оценивающе глядя на сцену. Но дальше ощущения расслабленности мои потуги не шли.

Девушка принимала подношения ценителей стриптиза, но спускаясь со сцены, шла ко мне, а не к ним. Наклонялась надо мной и брала у меня из руки сигару. Аккуратно клала её на пепельницу, чтобы не стряхнуть пепел – это она умела. Что же она знала ещё?

Мужчины смотрели на меня и думали, что я заказал себе её танец. Но это не так. Трогать её нельзя – я это помнил. Но меня не заводила её нагота даже на расстоянии двух сантиметров.

Скользящие по мне её холодные расчётливые руки напоминали руки профессионального карманника. Словно щупальца осьминога они обвивали меня, но не давали прикоснуться к телу, подставляя холодные присоски.

Меня гораздо сильнее возбуждала девушка, сидящая в дальнем конце зала, отгороженная полумраком колонн от лучей прожекторов. В тёмном затянутом под горло платье она стояла неподвижно как тень, глядя на беснующихся перед сценой мужчин.

Я чувствовал, как она горяча, словно мог потрогать прилегающее к её телу нижнее бельё и почувствовать дрожь в её теле. Она видела, как меня пытались вовлечь в плотскую игру и ради неё я был готов закатить глаза и волнующе дёрнуться всем телом, словно в предчувствии оргазма. Увидеть, как она словно эхо повторит моё движение, а затем, заразившись, ещё и ещё…

…Принесли салат.

Я недоумённо посмотрел на нашего официанта. Он ответил мне, тем же, немного наклонившись. Я, словно в кривом зеркале, увидел отражение собственного недовольства.

- Хлеб-то где? – спросил я, начиная раздражаться.

- Чёрного нет, - спокойно ответил он, ставя на стол тарелку.

- Ну, так давайте белый, - с негодованием произнёс я, проглатывая очередную порцию выделившейся слюны.

Меня трудно вывести из себя, но в данной ситуации я начинал чувствовать, что терпения осталось немного. Во что выльется моё раздражение, никто предугадать не мог.

- Один момент! – ответил тот, как ни в чём не бывало, и ушёл в подсобку, активно виляя узкими бёдрами.

К нему нужен иной подход, - подумал я, горько усмехнувшись, пытаясь скинуть с себя напряжение.

Обслуживание выводило меня из себя. Марго это веселило. Я чувствовал, что ей интересно, чем закончится наш затянувшийся обед. Кроме того, она с удовольствием наблюдала за моими реакциями, возможно, делая для себя какие-то выводы.

Меня её мнение не интересовало. Я всегда делаю то, что хочу, и не люблю попадать в зависимость от кого-то, тем более от этого вихлявого придурка. От нетерпения, и чтобы слегка сгладить своё недовольство, я отхлебнул ещё пару ложек солянки.

В этот момент я увидел, как наш официант направляется к нашему столику, торжественно неся над головой небольшую плетёнку с хлебом. Это оказались круглые булочки, покрытые сверху слегка запеченной корочкой.

Наконец-то, - подумал я и с жадностью вонзил резцы в сдобную мякоть.

Прежде чем я успел распробовать, что булочки подслащены, мой убийца успел скрыться в своей подсобке.

Первый разжёванный кусок я всё же сумел проглотить, заев его несколькими ложками солянки. Больше взять её в рот я не смог. Поняв, что иного мне не добиться я налёг на содержимое горшка, которое к тому времени уже успело поостыть. Активно поедая едва тёплое первое, я подумал, что мои бабки слопали бы эти булочки, не поперхнувшись.

- А греческий салат ты будешь кушать после солянки? – спросила меня Марго, улыбаясь. Возможно, она хотела отвлечь меня от мыслей о ненавязчивом сервисе этого ресторана.

Я не знал, что ей ответить и попытался философствовать вслух:

- Честно говоря, мне всё равно когда его кушать, до или после, хотелось бы, чтобы он был вкусный и ароматный, как в Греции.

- Ты бывал в Греции? – спросила она меня удивлённо.

- Нет, - ответил я грустно и замолчал.

В этот момент на меня нахлынула необъяснимая лиричность и, после некоторой паузы, оторвавшись от еды, романтично продолжил:

- Просто мне хочется, чтобы всё было как в Греции: светило солнце, плескалось тёплое море, рос виноград. Чтобы финиковые пальмы прогибались под тяжестью плодов, а ананасы росли, как положено, а не на деревьях, как в моей детской книжке. Зимой снег не заваливал тротуары, заставляя пешеходов скатываться под колёса едущих машин. Чтобы не падали сосульки на головы прохожих. И кто-то позаботился о стариках…

- Да ты просто Набоков! – воскликнула Марго, прервав меня, и ловко засунула в рот очередную личинку.

Я удивился, подумав, что неосознанно начинаю раскрывать душу перед этой малознакомой мне девочкой, жующей японскую еду, ради которой она бросила свою деревню, родительский дом, однокашников. Надеется, что заморская пища заменит ей свежий огурец, сорванный с грядки или сочный помидор, который её отец, подражая Мичурину, с каждым годом пытается вырастить всё крупнее.

- Ты читала Набокова? – спросил я.

- Нет, - ответила она, засмеявшись, - Но мне говорили, что он большой художник слова. И твоя торжественная речь выглядит не менее эффектно. Просто я родилась в Рождествено и там, на горе стоит его дом. Прямо у реки. Высоченный с колоннами. Мама по телефону сказала, что его недавно отреставрировали. А сколько я помню, он всегда стоял в лесах. Мы лазили вокруг, играя в прятки. Пацаны рассказывали, что в нём водятся привидения. Постоянно пугали нас. А проживающий в вагончике сторож гонял всех метлой и говорил при этом, что в доме жил великий русский писатель Набоков. Мой дом стоит почти напротив. Иногда ночью я видела мигающий свет в окнах особняка и верила, что там ночуют привидения. Рядом с его особняком проходит дорога и мост, по которому едут машины. В тёмное время свет их фар отражается в окнах дома Набокова и, кажется, что там внутри перемещаются огни. Словно кто-то ходит по нему с горящими свечками в руке. Переходит с первого на второй этаж, заглядывает на мансарды.

Я зарывалась под одеяло от этой жути и засыпала…

Я представил себе этот огромный, с колоннами и балюстрадами, дом на горе, которую омывает река, рядом мост и маленькая избушка на противоположном берегу, где под одеялом лежит калачиком и дрожит от страха маленькая девочка.

Неожиданно почувствовал, как что-то ностальгическое защемило у меня под ложечкой. Я вспомнил «Длинного». И как мы со «Шмелём» ездили к нему в Череменецкий монастырь, располагающийся на острове посреди огромного озера. В своей чёрной сутане «Длинный» выглядел ещё более худым и высоким. Он всё время молчал. Водил нас по тропинкам среди обломков памятников. Показывал кельи, которые совсем недавно были ещё спортивной базой отдыха. И ничего не говорил. Только едва улыбался. А может это нам казалось, поскольку давно не видели его задранную губу. На острове жило всего четыре монаха. Четыре молчаливых тени.

- А давай поедем к тебе жить? – неожиданно вырвалось у меня, - так не хочется ни от кого зависеть! Если не работает отопление, можно наколоть дров и затопить печь. Если не работает водопровод – сходить на реку за водой. Летом – грибы и ягоды. Рыбу можно ловить круглый год…

- В такую глухомань? – засмеялась она. Я там не была уже года три.

- А как же ты с родителями общаешься?

- Купила им телефон, вот и общаемся. Да меня все там засмеют, если вернусь в свою халупу жить, да ещё с тобой! Скажут: королева Марго вернулась в свой дворец и принца с собой притащила дрова колоть! Да может, там и дома-то уже нет. Река постоянно весной подмывала наш участок, и мы переселялись в сарай, который стоял повыше на косогоре. А когда уровень спадал – возвращались.

Президент обещал возместить убытки от наводнений. Бандиты требовали продать за копейки. Санипедемстанция обещала штрафовать. Сплошные проблемы…

Мне стало грустно оттого, что я так быстро попался на удочку своей мечты. Тянешь рыбу, тянешь, а вытягиваешь старую корягу.

Так бывает. Если постоянно думать о мечте, разглядывать её в своём воображении, представлять, как она будет выглядеть, то просто затираешь. Краски тускнеют. Она становится дряхлой. Чувства неосознанно сглаживаются. И оказывается, что ты слишком расточительно думал о ней и тем самым растратил её, всю свою мечту и теперь от неё ничего не осталось. Так, что даже сам перестаёшь верить в её осуществление.

Вот так и сейчас получилось, что размечтавшись, я уцепился как за соломинку, давно взлелеянное моим воображением желание и совсем забыл о своих бабках живущих в полумраке существующей для них реальности, о Кузьме который продолжает бороться за торжество справедливости.

- А я хочу жить в голубом городе, - неожиданно продолжила Марго. Помнишь, раньше была такая пластинка, её постоянно по праздникам заводили мои родители:

…снятся людям иногда голубые города…

Это про меня. Я постоянно вижу в своих снах голубые города. Совершенно разные: маленькие и большие, с небоскрёбами и одноэтажными домами. Все они словно замороженные, будто покрыты инеем. Но я знаю, что там есть люди. Никто никуда не торопится, все живут медленно и счастливо. Там нет зависти и злости. О них заботятся те, кто их придумал. А я, паря над башнями и шпилями, никак не могу приземлиться. Пытаюсь ухватиться за выступ крыши или балкон, но это не удаётся и меня воздушным течением несёт дальше. Кто-то нашёптывает мне в ухо: впереди будет лучше! Но я чувствую, что мне этого не надо. Мне хочется сюда, вниз, и…. я просыпаюсь.

…Я вспомнил о мультиках с разноцветными маленькими человечками, которые тянули меня за собой из полумрака чердака, не давая остановиться. Бежали рядом, подталкивали, переливаясь всеми цветами радуги, и мы проносились мимо каких-то строений, геометрических фигур и светящихся линий. Возможно, они тоже были голубые и похожи на инопланетные города, но мне некогда было их разглядывать, и я устремлялся дальше, пока кто-то не стаскивал с меня полиэтиленовый пакет и я возвращался в реальность.

Солянка моя совсем остыла, и я доедал её уже с намечающимися на тёмно-красной поверхности оранжевыми разводьями.

Греческий салат оказался очень вкусным, и я расправился с ним пока Марго пила чай. Залпом осушив стакан с натуральным апельсиновым соком, я нашёл взглядом официанта и показал ему жестом выписать счёт.

- Приговор, пожалуйста, - негромко произнёс я попутно.

Видимо тот был готов заранее, и коричневая мягкая папочка с торчащим изнутри беленьким язычком листка, легла на наш стол.

Счета я читаю всегда, потому, что привык знать, кому и за что отдаю свои деньги. На этот раз одна запись оказалась лишней. Пирожное мы не заказывали. Я решил, что сладостей из Метрополя от меня официант не получит и взмахом руки подозвал его к столу, ткнул пальцем в счёт.

Жалостливая улыбка официанта выдала его с потрохами. В ней было не столько извинений, сколько сожалений о горькой неудачной попытке полакомиться за чужой счёт. Это была его мечта, зависящая от нас. Быть может, он очень долго её обсасывал внутри своего сознания и был похож на лису из басни, когда предназначенный сыр уже был съеден. Я отсчитал деньки ровно до копейки и положил в папку, которую тут же воткнул ему в руки.

Помог Марго надеть шубу, накинул свой пуховик и мы двинулись к выходу.

Открывая стеклянную дверь, я услышал знакомый голос нашего официанта:

- Молодой человек!

Я обернулся. Официант стоял, вальяжно прижавшись спиной к барной стойке, немного изогнувшись назад, положив на неё локти. Точно в таких же позах рядом с ним стояли ещё трое аналогичных типов в таких же фартуках.

- Спасибо за ваши чаевые! – произнёс он, ехидно улыбаясь, при этом стреляя взглядом в сторону Марго, которая остановилась в приоткрытых стеклянных дверях.

Его наглость и апеллирование к моей девушке возмутили меня до кончиков волос. Жалко со мной не было моего грузовика! Мгновенно нахлынули недавние воспоминания об отсутствующей на столе ложке, чёрного хлеба. Я ощутил вновь противную сладость во рту от пампушки.

В такие минуты меня начинает обуревать азарт. Я знал, что мне нужно успокоиться и поманил его к себе пальцем. Он посмотрел на своих товарищей и те одобрительно закивали головами. Все они были выше меня и с удовольствием приняли бы участие в скандале с выбрасыванием скряги - водилы за порог.

Чувствуя за своей спиной гарантию безопасности, Хлестаков вразвалочку направился ко мне. Я был уверен, что пока он дойдёт, в голову придёт умная мысль, которую я ему выскажу. Но он приближался, а мысли в голове всё кружились, не останавливаясь, подхлёстываемые негодованием.

Подойдя ко мне, он снисходительно улыбнулся, чуть наклонившись. Я увидел, как из отвисшего кармана фартука вместе с блокнотом выглянул его айфон. Это послужило тормозом для мыслительного процесса. Я сделал вид, что собираюсь что-то сказать ему на ухо, и он наклонился ещё ниже, надменно подставляя мне ухо, вполоборота глядя на своих друзей, готовых в любую минуту пустить в ход кулаки.

- У тебя совсем нет совести и это неправильно, - сказал я ему тихо, незаметно вытягивая двумя пальцами гладкий айфон.

Эта фраза настолько поразила его, что когда я уже был в дверях, таща за собой Марго, он продолжал стоять в такой же позе, надеясь услышать или почувствовать продолжение.

Никто ничего не заметил. И только когда у Спаса на крови я отдал шустрому перекупщику айфон, получив пять тысяч, Марго непонимающе пожала плечами и спросила:

- Зачем ты продал свой телефон, у тебя кончились деньги? Я тебе одолжу.

Она сделала попытку выкупить телефон.

- Не надо, - ответил я, - просто у кого-то кончилась совесть и хочется её реанимировать.

Спрятав айфон, парень тут же скрылся, боясь, чтобы я не передумал.

Из собственного опыта я знаю, что от найденного и ворованного надо сразу избавляться, а то тебя в ответ успеет застигнуть чьё-то огорчение. Мало не покажется.

Я взял за руку непонимающую Марго и стал оглядываться по сторонам, в надежде, куда деть деньги.

На крыльце гламурного итальянского ресторана «Парк Джузеппе», когда-то перестроенного из уличного туалета сидел старик в расстегнутой зелёной телогрейке. Из её длинных рукавов выглядывали белые пальцы, которыми он неторопливо, словно боясь растратить находящееся в них тепло, перебирал клавиши небольшой гармошки с потёртым корпусом. Он наклонил голову к раздуваемым мехам, словно прислушиваясь к тому, что творится внутри. Шапка ушанка сползла на бок.

Если бы не красный кончик длинного с горбинкой носа и тёмные полоски закрытых век, то его белые окоченевшие пальцы и остроугольное лицо казались деревянными, вырезанными из берёзы. Он словно заблудший повзрослевший Буратино явился к своему отцу, который уже открыл ресторан и не желает знаться со своим созданием, пришедшим в зимние морозы с повинной.

Я подошёл ближе к старику и увидел под отведённой полой телогрейки гимнастёрку с приколотыми к ней медалями. Нагнувшись, я сунул деньги к нему в потайной карман. Он даже не обратил на это внимание. Я подумал, что точно так же я мог бы вынуть оттуда все, что там лежало. Но, что можно найти в кармане у ветерана, раздвигающего меха гармошки на крыльце итальянского ресторана.

И, только когда я наклонялся, смог расслышать, как самозабвенно продолжая играть, он тихо едва слышно, словно для того, чтобы чувствовать себя в здравом уме и памяти, шевелил высохшими потрескавшимися губами, напевая:

- Бьётся в тесной печурке огонь…

Я слышал, что губернатор запретила музыкантам выступать на улице. Может это так и есть. Фронтовик не нарушал закон – он пел для себя.

ГЛАВА 9. Утро

Сегодня утром я открыл глаза и как обычно сказал себе: «Привет»!

Я делаю это постоянно, чтобы ощутить себя на этом свете. Понять, что мне не снится эта убогая комната с нагромождением мебели и развешанными на ней сохнущими шмотками. Получаю очередной заряд разочарования и несу его в себе целый день, пока не устану, и мои веки не сомкнутся, чтобы дать организму отдохнуть.

Я жду, что однажды проснусь в уютной чистой спальне, в загородном доме на берегу озера. Пусть в маленьком деревянном, из неотёсанного бруса. Возможно, это будет избушка. Но из её большого окна будет видно озеро. Голубое или тёмно-синее, какая разница? И пусть этот дом стоит не на самом берегу, а подальше. Но на возвышенности, чтобы ничто не препятствовало взгляду, обозревающему водную гладь. Я буду лежать на диване ногами к окну, и видеть через его прозрачное стекло чистое ясное голубое небо. Но так чтобы оно не было безбрежным, а ограничивалось внизу неровной полоской высокой травы, кустарником или верхушками деревьев растущими на той стороне, стоящих по краю воды.

Только тогда небо ощущается не голубой бездной, а мягкой упругой подушкой, лежащей на зелёной листве. Словно оно стремится соединиться со своим отражением, отрезанным неровной малахитовой полоской зелени, тянущейся вдоль противоположного берега.

…Сегодня плафоны не качаются, как обычно. Но это меня не радует. Они наверно замёрзли. Похоже, что белый налёт на металлической чашке не от давних белил, а свежий утренний иней, подёрнувший осевшую влагу от моего ночного дыхания.

Несмотря на то, что щели во всех окнах я вечером затыкал тряпками, холод стоит собачий. Наверно, бабки снова сняли с форточки полиэтилен, который я приклеиваю скотчем к раме, чтобы не дуло.

Что они хотят увидеть через окно, почти слепые? Так можно и закоченеть, превратиться в сосульку. Они, верно, хотят меня заморозить. Самим им не страшно – они прошли войну и выжили. И теперь организованный чиновниками мор они просто не замечают. Они продолжают жить наперекор всем ухищрениям жилконторы по освобождению от них жилплощади. Не обращают внимание на лёд, всё больше оккупирующий подоконники в квартире. На падающие с крыш, словно бомбы и разлетающиеся осколками в стороны, огромные сосульки. Грозно нависающие со всех сторон сугробы. Периодическое отключение электричества напоминает им, что кто-то о них думает. Иногда администрация предполагая, что они уже умерли, выдаёт смотровые на их комнату. Приходящие граждане возмущаются… Чему? Тому, что бабки ещё живы?

Похоже, что они продолжают жить, по инерции сопротивляясь продолжающейся для них войне. Ставя перед собой единственную цель – быть дольше. Любыми способами не сдать врагу свой город, свою квартиру, свою убогую комнату в коммуналке…

…Циферблат круглого будильника, стоящего на трельяже, показывает десять утра. Вылезаю из-под вороха постельного белья и одеял, которые я сгреб из всех мест с началом холодов и теперь укрываюсь ими на ночь с головой. Быстро лёг на пол и отжался несколько раз, чтобы разогнать кровь.

Упираясь руками в пол, я рассматриваю покрытые коричневой краской старые доски и щели между ними. Внутри они давно сгнили и держат меня только благодаря толстому многолетнему слою краски, к которому слегка прилипают мои ладони.

Хорошо, что не примерзают, - думаю я.

В такой позе можно разглядеть пылевые ошметки, едва колеблющиеся от движения воздуха под моей кроватью, вызванного моим учащённым дыханием и неторопливыми движениями.

Я представляю, как они распространяют бациллы, проникающие в мои лёгкие во время сна, пользуясь бессознательным состоянием организма, пытаются завоевать пространство для дальнейшего размножения уже в моём теле.

Иду в ванную комнату за тряпкой. Как обычно бабки оставили свет включенным на ночь. Зачем вообще они трогают эти выключатели, если ничего не видят? Привычка? Или вводят врага в заблуждение. Враг – это я. Они хотят, чтобы я думал, что они здоровы и крепки. Пусть…, я не возражаю.

Хорошо, что в квартире нет газа, а то бы мы все уже давно взлетели на воздух.

Не поражаюсь наведённому беспорядку. Сразу забываю про пыль под своей кроватью. Она уходит из моей памяти как незначительная помеха, по сравнению с предстоящей мне уборкой Авгиевых конюшен.

Сегодня бабки уронили мою зубную пасту, и кто-то из них наступил на тюбик ногой. Серый линолеум вокруг приобрёл ещё один оттенок - пегий. Что они вытаптывали здесь? Танцевали? Чёртовы хромоножки! Когда успели – ночью?

Зачем им зубная паста? У них зубы закончились в прошлом веке! Они об этом забыли. Старые маразматички. Наверно им понравилось оставлять белые пятна, и они нашлёпали их вплоть до своей комнаты. Я принялся отскребать присохшую сюр-мазню.

В ванной комнате не развернуться и мне приходится стоять на карачках, держа свою задницу снаружи. Справа - локоть упирается в стиральную машину. Слева – раковина, закрытая самодельным коробом из белого пластика с двумя дверцами. Когда-то это было круто. Наверно ещё мой отец придумал хранить там инструмент. И порошок для стирки. Уже давно я боюсь туда заглядывать.

В последний раз, когда проржавели трубы, и вода залила подвал, снизу, как тараканы, прибежали сантехники. Иначе их было не разыскать. Под раковиной они нашли шведские ключи в коросте красной ржавчины, кучу коричневого хозяйственного мыла, которого уже давно нет в продаже и покрытые зелёной плесенью куски булки. Её было так много, что она образовала целую горку перед умывальником. Пока я ходил на кухню за мусорным ведром, остались только ключи. Бабки забрали остальное себе и куда-то рассовали. Наверно это был их склад. Сколько их устроено по всей квартире?

Когда они ещё могли лазить по стремянке, складировали его на антресоли. Теперь, периодически во время уборки я нахожу хлеб в различных шкафчиках туалетной комнаты, коридоре и прихожей. Устроенные ими когда-то и потом забытые хранилища хлеба. Продолжая бороться за выживание, они считают его самым ценным продуктом и прячут везде, как стратегический запас.

Выгребаю заплесневелые куски из-под старой чугунной ванны. Пару лет назад я пригласил мастеров обновить эмаль внутри. С виду оказалось красиво, но через полгода краска стала облезать и ванная превратилась в шелудивый ковчег. Наверно от трения костлявых старушечьих задниц. Бабки этого не замечают, а сам я хожу в баню.

Очистив пол, я принялся за раковину. Приходится соскабливать ежедневно появляющиеся в ней желтые пятна и красные точки. Если бы соседки были мужиками, я подумал, что они в неё мочатся.

Красные точки - от выпадающей из дрожащих рук помады. Это я знаю точно. Единственный предмет косметики, который они продолжают непрестанно покупать, и который уже заполнил всю полочку слева от зеркала. Наверно они забывают о своих запасах.

Никогда не думал, что у красного цвета есть столько оттенков. Уверен, что бабки не видят разницы и молодые продавщицы втирают им любую залежалую продукцию с надписью «красный». Зеркало я протираю каждый день. Оно остаётся чистым. Видимо бабкам оно не очень помогает – их яркие, обрисованные красными баранками, рты при нечастых встречах от неожиданности пугают меня и смешат одновременно.

Приведя ванную комнату в порядок, я открываю стиральную машину и вываливаю оттуда отжатое бельё. Из экономии времени и денег я включаю её на ночь. Выбрав из перекрученной кучи свои джинсы, несу остальное бабкам – пусть разбираются.

Громко стучу в их дверь и, открывая её, торжественно говорю:

- С добрым утром, бабули!

В нос ударяет запах сырой затхлости и гнили, разбавленный кошачьей мочой. Его даже не может заморозить наполнивший комнату холод. Наверно это феромоны старости. Кидаю отжатое бельё на стул слева. Высушить его у них ума пока хватает.

Два белых сугроба с грязно желтыми оттенками возвышаются над кроватями вдоль левой стены, скрывая внутри своих хозяек. По их недовольному шевелению я понимаю, что бабки ещё живы. Там, где прислонившись к сугробу, свил гнездо из своего тела рыжий облезлый кот, спит Маша. На другой постели скрывается Саша. Им обеим под девяносто, а может и больше.

Так и есть. Они опять содрали с окна полиэтилен и открыли форточку. Наклеенный ими на стекло, однажды в грозу, белый крест в виде большой буквы «Х», отдаёт чем-то больничным. Словно в военном госпитале. Наверно, это их успокаивает.

Держат оборону, - подумал я, - надо им вообще окно заколотить. Справа из стены торчат подряд шесть толстых гвоздей, к которым привязаны пустые птичьи клетки с открытыми дверцами и наполненными зерном кормушками. Все пернатые умерли неделю назад в один день, как только в результате аварии отключили отопление. Их окоченевшие трупики я выбросил в мусорный контейнер и не стал говорить об этом сёстрам. Я продлил им радость бытия! Обе почти слепые, они ещё несколько дней продолжали кормить своих пернатых, удивляясь отсутствию чириканья.

Теперь они каждый день ругаются. Саша считает, что птиц съел кот Мартын. А Маша, оправдывая своего любимца, говорит, что сестра не закрыла клетки, и канарейки улетели. Теперь та постоянно открывает форточку в надежде, что птицы вернутся. Быть может только к весне?

Иногда мне кажется, что бабки не чувствуют холода потому, что уже мертвы, и передвигаются по квартире призраками. Моего присутствия, а тем более участия в их жизни, они не замечают принципиально.

Ползают по квартире теперь, только когда меня нет, - не хотят показывать свою беспомощность. Саша – держась за стену. Маша – поддерживая сестру. Так они следуют в туалет, на кухню, изредка на улицу. Сколько я помню, их всегда звали по именам. Это им больше подходит. Какие уж они бабы, если у них ни детей, ни мужиков нет. А сами беспомощные словно птенцы, брошенные своей кормилицей, жмущиеся друг к дружке от любого дуновения ветерка. Они родные сёстры и живут одни.

Кажется, что их слепили вместе с домом как приложение - такие же обрюзгшие и неряшливые, как облупившиеся стены в туалете. Саша высокая и худая. Двигается, держась рукой за стену. Говорит, что её все время шатает, с тех пор как сошла с военного катера, на котором воевала всю Отечественную. Она смеётся над собой, перебирая руками вдоль стены, и говорит, что опять напилась. Космы её седых волос похожи на дреды.

Впрочем, аналогичная причёска и у бабы Маши только короче и светлее. Пряди просто торчат в стороны, словно когда-то поднялись от удивления и до сих пор не пришли в себя.

Обе они почти слепые и в зеркало им смотреться не надо. Лица белые, словно долгое время, дезинфицируясь, лежали в хлорке. Растворив в ней свои брови, веснушки и все выражения лица, отражающие их внутренний мир. Оставив себе только одно – полного безучастия и отрешённости. Они даже ссорятся с такими невозмутимыми лицами.

Одетая на изнанку кофточка и разошедшаяся на юбке молния – обычное дело.

Маша мнит себя старшей. Она ниже ростом и полнее. Считает своим долгом ухаживать за младшей сестрой и заботиться о ней. Заглаживая тем самым свою вину. Говорит, что всю войну отсидела на комендантском пойке - служила кладовщицей и ждала сестру с моря.

Выцветшие оранжевые обои, под клетками, почти до пола, покрыты коричнево-зелёным помётом. Белые мазки птичьего дерьма с прилипшим пухом, выглядят художественными картинами абстракционистов. «Митьки» отдыхают.

На противоположной стене над кроватями висит персидский ковёр с изображением арабских скакунов несущих на себе трёх вооружённых джигитов и девушку в парандже. Он висит ровно посередине так, что у Саши, чья кровать стоит ближе к окну, над головой оказались горец с девушкой скачущие на одной лошади. А у Маши два преследующих всадника. И совершенно непонятно сопровождают те скачущую впереди пару или преследуют с целью расправы. По этому поводу раньше у сестёр всегда возникали споры.

Лёжа на постели, глядя перед собой, Саша частенько жалеючи поглаживает изображение девушки и её кавалера, за что получает втык от сестры, боящейся, что та ненароком протрёт ковёр.

Сама же предпочитает гладить своего рыжего облезлого кота. Мартыну больше шести лет. Когда-то он казался толстым и пушистым. Но теперь шерсть скаталась и клочьями слезает с него, оставляя голые проплешины бледно синей кожи, через которую мехами выпячиваются рёбра. Он давно не помышлял поживиться чирикающими в клетках птицами и, проходя под ними, только старался увернуться от падающего сверху дерьма.

Слева от входа в их комнату у стены на комоде стоят бронзовые часы. Наверно, это была самая дорогая вещь в квартире. Саша привезла их с войны. Я помню в детстве, когда часы не забывали заводить, они играли. С виду походили на Исаакиевский собор. В верхней балюстраде открывались две небольшие дверцы и оттуда выезжали, а потом возвращались двенадцать апостолов.

Лет пять назад часы сломались, и сёстры вызвали мастера, который ходил несколько дней, но починить часы так и не смог. Глубоко извинялся и даже заплатил неустойку.

Странная порядочность мастера скоро для меня прояснилась: как-то зайдя в комнату старух, я увидел, что Исаакиевский трансформировался в небольшую часовенку. Пропала балюстрада, а вместе с ней и все двенадцать апостолов. Видимо, кому-то они были нужнее. Сёстры в своей слепоте подмены не заметили, а я не стал их расстраивать. Какая им разница? Часы всё равно показывали время, которое они не видели, продолжали с сестрой жить где-то там, в послевоенном коммунизме.

За комодом громоздится трёхстворчатый лакированный шкаф с зеркалом в центре. За ненадобностью к нему вплотную стоит раздвижной стол, на котором расположилась швейная машинка «Зингер». Остов от неё стоит у противоположной стены под клетками. Раньше стол тоже стоял под клетками. На нём возвышаются стопка фарфоровых тарелок, нескольких толстых книг в кожаных переплётах, ряд статуэток и фронтовые фотографии Саши. Когда-то, она часами просиживала у стола, пытаясь рассмотреть знакомые лица, в потускневшем глянце жёлтых карточек. Теперь всё это громоздилось на столе под толстым слоем пыли и птичьего помёта.

Широкий подоконник единственного окна, словно песочница, уставлен разноцветными детскими ведерками. Из них едва выглядывают пожухлые остатки растений с ободранными скрюченными стволами. Словно стыдясь своего вида, пытаются зарыться обратно в потрескавшуюся землю, покрытую коричневыми трубочками свернувшихся, давно засохших листьев.

Между кроватью Саши и окном стоит этажерка. Её очертания угадываются под накинутой поверх шторой, со временем выцветшей и превратившейся в кусок материи собирающей пыль.

Раньше на этажерке стоял телевизор КВН с торчащими из него словно руки, в которые ничего не дали, держателями наливной линзы. Лет десять назад, на какой-то юбилей от главы администрации им принесли небольшой импортный телевизор, который теперь практически не выключается, если я об этом не позабочусь.

На телевизоре лежит салфетка, связанная Машей из кусочков материи. Эти кусочки им приносил сосед Кузьмич. Его третья комната около туалета всегда закрыта. Он попадает в неё через окно. В войну воевал в партизанском отряде Белоруссии и теперь ему нечем платить за свою комнату. Электричество отключили гораздо раньше, чем всем остальным. Чиновники никак не могут разобраться, чью кровь он проливал, и просят всё новые и новые справки. А он крышует две соседние помойки, не допуская туда приезжих гастарбайтеров. Иногда у него даже случаются праздники, о которых я и бабки слышим через закрытую дверь: оттуда звучит музыка и женские голоса, но очень сиплые.

С тех пор как он приколотил засов со своей стороны, с нами не видится. Я забыл, как он выглядит и, вынося мусор, с сомнением поглядываю на сидящего у гаражей обросшего старикашку: жилистого и невысокого, с козлиной бородкой, зорко смотрящего в сторону зелёных, наполненных до краёв пухт.

Сейчас я уже не могу вспомнить, когда случились эти перемены: бабки ослепли, а Кузьмич стал входить через окно. Всё это происходило постепенно, в период построения демократичного общества, начиная со смерти моей матери лет двадцать назад. Теперь я уже не помню, чья это квартира и как мы здесь очутились. Мать не рассказывала, а мне было неинтересно. Если откровенно, то мне это не интересно и сейчас.

Кажется, что мы так будем жить вечно: передвигающаяся вдоль стен Саша, от ладоней которой, через протёртые обои местами виднеется чёрный расплывчатый шрифт жёлтых революционных газет; заботящаяся о ней и Мартыне Маша; залезающий к себе домой через окно Кузьмич; и я, тот, кто это всё наблюдает и ничего не может изменить.

То, что соседи когда-то давно были для меня большими и могли указывать что хорошо, а что плохо, кажется смешным и неправдоподобным.

Вставая по утрам, я стучусь к бабкам в двери и говорю «доброе утро» совсем не потому, что оно таково. Слепота не даёт им самим возможности определиться со временем и частенько в белые ночи, под смешки обнимающейся молодёжи, они прогуливаются под мостом Александра Невского, поддерживая друг – друга. Медленно, пошатываясь, передвигаются по мощёным набережным Невы и приходят усталые утром, словно влюблённые, растратившие свой пыл. Заваливаются спать, будто их время перевернулось как у полугодовалых младенцев.

Дверь в парадную оборудована новыми пружинами, и они могут открыть её только вдвоём. Они это помнят и, когда находятся в ссоре, на улицу практически не выходят. Мир наступает быстро.

Они уже забыли, когда в последний раз прихорашиваясь, расчёсывали друг дружке волосы. Их лица стали похожи на неоднократно закрашенную бордюрную лепку вдоль потолка, узоры которой теперь выделяются только мягкими тенями.

Никто не заботился о старушках. Участницами войны интересуются только комиссии по подготовке юбилейных праздников и выборов. Приходит время, и кто-то приносит приглашения, на которые бабки никогда не откликаются. Лишь на секунду их лица делаются светлее.

Чиновники уходят, продолжая ставить галочки в отчётах о бездарно проделанной работе, ожидая следующих установок сверху.

При мне бабки не встают. Они делают вид, что продолжают спать. Но старческое тело не подчиняется задуманным хитростям. Оно вздрагивает и нечаянно двигает под одеялом своими частями, выдавая жажду движений в онемевших конечностях.

Мне всё равно. Захлопнув форточку и поправив полиэтилен на окне, закрепив его скотчем, я иду на кухню. С каждым годом я вижу соседок всё реже, примечая их жизнь по грязной посуде на кухне, криво повешенным полотенцам, замызганной раковине и разбросанным фантикам от конфет «старт», которые они тырят из моей вазочки.

Кухня очень узкая и общие столы, размещённые справа, уже никем не делятся. Потому, что здесь хозяин один я. До последнего момента старухи тайком друг от друга воровали мою кашу, оставляя всегда чуточку на дне. Мне приходится забывать её по утрам на горячей конфорке, чтобы она остывала как можно медленнее, постепенно растворяя в себе кусок сливочного масла.

Однажды, когда я ещё варил кашу для себя и не понимал, почему она так быстро заканчивается, случайно оставшись дома, наблюдал как они по очереди, делая вид, что идут в туалет, таясь друг от друга, успевали по несколько раз зачерпнуть ложкой содержимое кастрюли. И даже шатающаяся Саша, отставив в сторону крышку, наклоняясь навстречу ароматному пару, ни разу не промахнулась мимо рта, крепко зажав ложку в кулаке. На мой шутливый вопрос об исчезновении каши, они начинали ссориться, делая вид, что не знают, куда она пропала. Но, в конце концов, им надоел этот спектакль, и они объединили свои усилия против ненавистного соседа.

На прошлой неделе, когда я с очередной девчонкой остался в постели до обеда, наблюдал, как одна из них стоит на стрёме. Это была шатающаяся Саша. Стоило мне выйти из комнаты и направится в туалет, она оттолкнулась от стены и повалилась в мою сторону с причитаниями о том, что снова напилась. Пришлось её подхватить. Маша в это время стала делать вид, что пытается помыть ложку, именно ту, которой секунду назад черпала кашу. Меня это рассмешило, но я не подал вида, прислонил Сашу к стенке. Быть может, похищение каши теперь напоминает им фронтовую операцию?

Я чувствую, что моя каша не только питает их изнутри, но и объединяет духовно. Они снова становятся соратниками по борьбе. И продолжают жить в этом, постепенно сужающемся для них, пространстве. Пусть классовым врагом для них остаюсь я один – как-нибудь переживу.

У меня нет уборочных дней, и я навожу порядок каждое утро. Стоящий в углу холодильник теперь выключен за ненадобностью. Он напоминает мне о приходившей соцработнице, которая днём расставляла продукты в холодильнике фронтовичек и забирая с них деньги. А вечером бабки не могли найти их большую часть и ссорились, подозревая друг друга в нечистоплотности, косясь на меня. Наверно приходящая женщина окончила школу фокусников.

Куда бабки девают свои большие пенсии, регулярно приносимые почтальоном, я не знаю. Возможно, тот тоже работал в цирке.

Они часто по телефону жалуются участковому на домового.

Пять минут, и вымытая большая алюминиевая кастрюля стоит на конфорке. Два стакана гречи и четыре стакана воды. Пока я вытираю шлепки вчерашней пшёнки, оставленные вокруг плиты, и очищаю ложки, вода закипает. Пятнадцать минут помешиваний, чтобы не подгорела и набухшая каша готова принять ломоть масла. Каша остаётся на выключенной плите. Так оставшаяся вода выпарится окончательно.

Одевшись и выходя из квартиры, я слышу, как скрипят пружины на металлических каркасах бабкиных кроватей. Судя по всему, ароматный запах проник к ним под одеяло. С обонянием у них всё в порядке и операция по захвату вражеского питания начинает готовиться.

Возвращаюсь с полпути: чуть не забыл пополнить в своей комнате вазочку с конфетами. Доктора врут, что старым людям сладости противопоказаны.

ГЛАВА 10. Засада

Наши атаки продолжались пока не начало темнеть. Вырулив на набережную, мой грузовик направился в сторону дома. Мне никогда не было так весело как сейчас. Казалось, что я сегодня выполнил свою миссию до конца и в этом был благодарен своему напарнику, точнее напарнице. Марго сидела рядом. Я видел по её лицу, что она счастлива. Для неё не существовало прошлого и будущего. Переполняющая нас радость ограничивалась сейчас кабиной моего грузовика, надёжно защищавшей от снующих по городу паразитов, хамов, толстяков и Шрэков.

Около подъезда стоял милицейский уазик. Старший сержант, обняв руль, приклонил к рулевому колесу свою голову в зачехленной от холодов, по всем рекомендациям устава, шапке – ушанке.

Нехорошее предчувствие отразилось внутри меня нервной дрожью.

Вот и расплата за весёлый вечер, - подумал я, - слишком много смеялся и беду накликал.

Дверь в квартиру оказалась открытой. Беда пришла под видом трёх сотрудников милиции. За этот день, как впрочем, и за все остальные столько произошло, что гадать причину нахождения здесь милиции было бесполезно, и я вошел внутрь. Марго оставалась на лестничной площадке.

- Пожаловал голубчик! – обрадовался стоявший слева старший лейтенант, заходя мне за спину, отрезая путь к двери, - уже успел денежки потратить?

Обернувшись на него, я смолчал.

- Нечего оглядываться, - сказал он, - путь на волю отрезан. И далее обращаясь к своим коллегам, - ведите его в машину, в отделе разберёмся.

Так я снова оказался второй раз за день в моём родном отделении, но уже не по своей воле. Двое сотрудников в штатском слегка подтолкнули меня к выходу. Я не сопротивлялся, но продолжал молчать, дабы чего-нибудь не напутать.

Тут я, лицом к лицу, столкнулся с Марго. Как ни в чём не бывало, передал ей ключи от квартиры. Улыбаясь, чтобы не вызвать беспокойство, кивнул в сторону своей комнаты, спокойно произнёс:

- Я скоро вернусь, располагайся. Можешь приготовить лёгкий ужин.

Обе бабки, выглядывающие из своей комнаты, с удивлением уставились на уверенно входящую девушку. Милиционеры посторонились, и она прошла прямо в мои апартаменты, прикрыв за собой дверь.

- Может ошмонаем его комнату? – спросил старший лейтенант.

- У него там такой бедлам, что до утра будем разгребать, - отозвался один в штатском, - лучше пусть сам расскажет, поехали.

Теперь вместо чёрных и гаишника - взяточника в обезьяннике оказался я. Пришлось вспомнить юность. Когда в последний раз я сидел в этом затхлом вонючем полумраке и глядел сквозь клетки, сваренной из арматуры, металлической двери.

Напротив, у окна стоит знакомый деревянный стол, за которым я сидел в качестве потерпевшего сегодня утром. А теперь мне приходится виновато отводить взгляд от любопытствующих граждан, заглядывающих в дежурку. Ощущение не из приятных.

В глубине обезьянника у стены стоит лавка, на которой кто-то сопит. От него воняет мочой и водкой. Противно слушать сопения этого урода, но ещё противней толкнуть его или обратиться со словами.

Я не имею понятия, за что меня сюда посадили, и соответственно не могу начать что-либо требовать или просить. Это совершенно разные вещи и перепутать их нельзя. Для начала надо прояснить обстановку. Я продолжаю стоять вплотную к решётке, чтобы меньше чувствовать тошнотворный запах и не слышать омерзительного хрюканья за спиной. Так отверстия кажутся больше и я почти на свободе.

Сам себе я напоминаю Анжелу Дэвис из школьного учебника истории – стоит только взяться руками за решётку. Но мне это противно. Меня неприятно передёргивает от любого прикосновения к этой комнате. Кажется, что здесь всё заразно и, приняв на себя пару бацилл, я останусь здесь навсегда или превращусь в постоянного посетителя.

В соседнем обезьяннике слышны пьяные женские всхлипы и причитания. Несвязная речь и периодические выкрики оттуда только раздражают милиционеров, и кто-то из них периодически бьет резиновой палкой по решётке, призывая к тишине. Телефон звонит, не умолкая, и двое сотрудников, заполняющих протоколы, попеременно берут его, недовольно отвечая на задаваемые вопросы. Милиционеров много, все они чем-то озабочены. Кажется, что у них есть нечто общее – это серые бушлаты одного размера. На толстых они не могут застегнуться, худые в них выглядят пугалом.

Неожиданно появляется знакомая фуражка с высоченной тульей.

Я продолжаю молчать, но взгляд мой вопрошающе устремляется на знакомого «Гардемарина».

Наконец, Илья Гаврилович посмотрел на меня и сделал удивлённое лицо.

- Ты что здесь делаешь? – спросил он, но тут же осознал неуместность своей фразы, поскольку я ничего здесь не делал, а просто стоял.

В ответ я только улыбнулся. Мне показалось, что улыбка была кривой.

- Михалыч, - обратился он к помощнику дежурного, вихрастому деревенскому парню в форме сержанта, сидящему за столом, - за что Соколова задержали?

- Не знаю, - лениво отозвался тот и, подтянув к себе толстый журнал, стал его быстро перелистывать, изучая содержимое.

Через полминуты поднял голову:

- Бабки, его соседки позвонили. Он деньги у них стырил, вчерашнюю пенсию!

- Опять эти бабки! – недовольно произнёс участковый, - вот повезло-то мне с территорией. Сейчас доложусь руководству о заступлении и пойду на опорный пункт. По дороге загляну к бабусям - пенсию найду.

- А с этим что? – спросил сержант, кивая на меня головой.

Видимо жалости в моих глазах было не достаточно.

Посмотрев на меня, Илья Гаврилович снова повернулся к помощнику дежурного:

- Как найду – позвоню!

Я понял, что это надолго. Ведь ему торопиться некуда. Я уже начал прикидывать, как участковый придёт ко мне домой. Там увидит Марго. Зацепится с ней языком, расскажет, что я задержан. Потом будет лазить по бабкиным закромам. Правда все их потайные места он знает, но уж слишком их много. Марго надоест эта тягомотина и она уедет.

Но до конца мне расстроиться не дали. В дежурке появился Сашка.

- Привет «Шмель», - тихо сказал я ему через решётку, - как поживаешь?

- Ты смотри, какая важная птица к нам попала сегодня! – искренне обрадовался он, - что Собственная Безопасность от тебя отказалась?

Сержант за столом навострил уши, и убрал трубку от уха, прикрыв динамик ладонью.

- Бабки на него пожаловались, - заулыбался участковый, опять свои пенсии спрятали и забыли где. Пойду искать.

- Ааа, - слегка разочарованно протянул Шмелёв, - ну тогда посиди пока он ищет. А если не найдёт - будешь показания давать по всем правилам. И за всё остальное!

При этом он подмигнул мне, намекая на утреннюю сцену с долларами.

Я усмехнулся.

- Ну ладно, - примирительно произнёс он. Согласишься послужить отечеству – будешь свободен!

- Только для этого и живу, - с ехидцей усмехнулся я, - вроде как утром уже послужил пару раз, что надо-то?

- Я же сегодня на заявках, ты знаешь! Еду на труп. Будешь понятым на осмотре?

Вот этого только мне на сегодня не хватало, - подумал я, но оставаться в гадюжнике мне не хотелось вовсе, и я согласился.

Шмель взял ключ у помощника дежурного и отпер металлическую решётку.

- Запиши, что я его с собой забрал, - обратился он к сержанту.

- Понял, - ответил вихрастый и стал что-то записывать в журнал.

Тошнотворный смрад остался за моей спиной, и я с удовольствием глотнул свежий морозный воздух улицы. На душе стало светлее. Появилось желание скорее распутаться со всем этим и вернуться домой, где меня уже заждалась симпатичная девушка.

Раскрашенный милицейский козлик стоял у крыльца. Печка в нём не работала, и от дыхания пассажиров все окна постоянно запотевали, словно мы сидели в бане, а не промёрзшей вибрирующей и дёргающейся в разные стороны металлической банке. Водитель периодически смахивал влагу с лобового стекла тряпкой лежащей у него на торпеде, другой рукой поддерживая руль.

Боковые стёкла протирали пассажиры, и вся надежда была только на яркую окраску машины и гражданское сознание остальных участников движения находящихся неподалёку. Я один сидел на задних сиденьях посередине. Словно крылья, раскинув в стороны руки, обхватил металлические каркасы спинок передних сидений и казался себе заботливой соколиной мамашей укрывающей сидящих спереди птенцов в зимних серых бушлатах с пагонами.

Мне было страшно от творящегося вокруг невидимого движения автотранспорта и только периодически включаемая перед перекрёстками сирена, приносила душе успокоение.

Квартира заявительницы находилась на первом этаже. Поставив водителя на всякий случай под окно, Шмелёв вошёл со мной в подъезд.

- Вдруг преступница вздумает сбежать, - сказал он мне назидательно, словно я был у него стажёром.

- Если ты думаешь, что я вместо водителя буду прикрывать тебе спину, то ты ошибаешься, - в свою очередь предупредил я его серьёзным тоном.

Он понял мою шутку и нажал на звонок.

В тот же момент дверь распахнулась, словно её открыл дребезжащий звук.

«Шмель» не успел вынуть удостоверение, когда на него выпала из квартиры огромная тётка со сковородой в правой руке. Я порадовался, что стою вторым, иначе бы точно её не удержал.

Высоченная баба, весом не менее ста килограммов с причитаниями обняла Сашку, словно дальнего родственника по которому скучала всю жизнь, покачивая атрибутом кухонной утвари рядом с его задницей.

- Ой, милитошечки-то вы мои! Да что же это такое случилось? – причитала она, продолжая держать «Шмеля» в своих объятиях.

Сашка стоял, словно вбитый в пол истукан, не рискуя шевельнуться. Я подумал, что даже если бы она и хотела, вряд ли могла пролезть в окно, скрываясь с места преступления.

- Беда-то какая в дом пришла! Всю жизнь другим помогаю, а тут на тебе благодарность людская. Любимого своего! Не углядела. Чёртова сковородка под руку попалась!

Причитая, она постепенно выпрямлялась, освобождала тело Шмелёва и потрясая сковородкой перед его лицом.

Шмель побледнел. Демонстративно полез в карман бушлата и достал оттуда полиэтиленовый мешок. Раскрыл его, показывая женщине на необходимость положить в него сковородку. Исполнив просьбу, она взялась руками за голову и слегка пошатываясь, направилась внутрь квартиры продолжая каяться:

- Ну, что бы мне книжка какая умная под руку попалась или пульт от телевизора - нет же! Вроде и не готовила сегодня. Чего она мне понадобилась?

«Шмель» зашёл внутрь за хозяйкой и положил мешок со сковородкой на стол стоящий в центре комнаты в окружении четырёх венских стульев. Я прошёл за ним в гостиную небольшой двухкомнатной хрущёвки. У дальней стены приютился стандартный сервант, уставленный сверху большим количеством грамот в деревянных рамках.

Слева располагалось большое трёхстворчатое окно, с одной стороны слегка прикрытое полупрозрачным полотном тюли, криво висящим на прищепках карниза. С другой стороны карниза прищепки злорадно светились металлическими зубцами. Державшееся ими полотно тюли лежало на полу, прикрывая тёмную неровную матерчатую кучу.

- Вот он, мой голубок! - запричитала женщина, показывая на неё.

Приглядевшись, я подумал, что здесь точнее бы подошло определение «воробышек».

Маленький сухонький мужичек, одетый в замасленную телогрейку и синие затёртые джинсы, скрючившись, лежал спиной к батарее, прикреплённой под окном. Белая тюль, словно фата вместо простыни для погребения, кутала его чередой воланов, оставляя открытыми голову. Руки, согнутые в локтях, словно заранее подложили свои ладони под его правую щёку. Рядом с поджатыми ногами в белых с грязной желтизной кедах, лежал злорадно отсвечивающий металлом зубастый большой шведский ключ.

- Ну что ж, надо вызывать судмедэксперта со следственной группой и труповозку, - спокойно сказал Шмелёв, - когда это произошло?

- Да вот, полчаса назад, - уже более отчётливо произнесла женщина, - Я сразу и позвонила, как почувствовала, что он не дышит. Соколик мой ненаглядный! Нужна мне была эта чёртова батарея, текла себе да пусть текла. Попросила моего ласкового гаечку подтянуть – он у нас в доме сантехником работает. Что мне показалось, не так он делал. Я ему указывать, а он гордый у меня, отмахнуться хотел. Послал…, ну сами знаете куда! Да что ж теперь делать? Я уж и туда готова теперь сходить несколько раз, лишь бы он живехонек был! Касатик мой! Как хорошо-то с тобой было…

Я подошёл к серванту, чтобы прочитать, кто это здесь такой заслуженный. Оказалось, все грамоты выданы хозяйке, сотруднице собеса, за высокие показатели в работе.

- Да, - подумал я, - вот с такими образцовыми сотрудницами и наш Кузьмич долгое время общался. Хорошо, что у них ничего тяжёлого на столе под рукой не было. Не лазил бы теперь в окно!

… Женщина стояла около стола, прижав руки к груди и теребя в них цветастый передник. Периодически качала головой, словно что-то вспоминая. Её взгляд был устремлён на лежащего мужа. Глаза были красные, хотя слёз видно не было.

Шмель отошёл в дальний угол комнаты, где рядом с диваном на тумбочке стоял похожий на слоновью голову старый телефон. Сев рядом и откинувшись на спинку, стал набирать номер дежурной части отделения милиции.

Я подошёл ближе к женщине. Хотел что-то сказать утешительное, но не знал что, и дабы выразить ей своё сожаление стал так же смотреть на труп, разглядывая поочерёдно его кеды, брюки, фуфайку. Когда дело дошло до лица, мне показалось, что он даже похож на Кузьму, только без бороды. Возможно, является его дальним родственником, лет на тридцать моложе. Маленькое личико, остренький носик и подбородок предполагали щепетильность характера и занудство. Глаза были плотно закрыты. Зеленовато бледное лицо хранило застывшее выражение холодной отрешённости. Густые чёрные брови ветвились, нависая над глазами, удаляя их ещё глубже внутрь затемнённых глазниц.

Неожиданно мне показалось, что плотно прижатые ресницы дрогнули, словно в ответ на мои пристальные разглядывания. Я посмотрел на женщину, надеясь, что она так же это заметила. Но её взгляд продолжал ласкать мужа, обнимая его всего целиком.

Я снова стал всматриваться в глаза покойника, стараясь не моргать, и через некоторое время вновь заметил дрожание его коротеньких ресниц. Тогда я подошёл ближе и присев на корточки, согнулся, приблизив своё лицо к мужчине.

- Да, вызывайте следственную группу с судмедэкспертом, - говорил по телефону Шмелёв, - и не забудьте прислать участкового. Я же не буду покойника караулить и труповозку ожидать! Она, как обычно, приедет часов через пять, а мне надо заявления принимать, видел, сколько в коридоре народу сидит…

Отпрянул я мгновенно – как только покойник, сощурившись, несколько раз поморгал, словно избавляясь от соринки в глазу, и снова смежил свои веки.

- Он живой, - шёпотом сказал я, пятясь на карачках назад. Не отрывая взгляда от покойника, словно боясь подставить ему спину.

Мужик не шелохнулся.

Шмелёв положил трубку телефона и подошёл ко мне, подозрительно заглядывая сверху в моё лицо с выражением вопроса – не свихнулся ли я?

Женщина слегка пригнулась, инстинктивно приняв борцовскую стойку, устремила взгляд на мужа.

- Он живой, - повторил я уже громче, но на всякий случай, поднявшись, сделал шаг назад к серванту.

Шмелёв, наоборот, подошёл ближе и пнул мужика своим зимним сапогом по кеду:

- Вставай коли живой, чего придуриваться! – произнёс он, на всякий случай, придав голосу максимум требовательности.

Мужик открыл глаза, спокойно не торопясь поднялся с пола, откинув белую тюль и стал отряхивать свои брюки, глядя в пол.

Женщина, с испугу шарахнулась в сторону выхода, но остановилась в проёме двери, развернулась и завопила:

- Как живой! Откуда живой? Да я тебя сейчас.… Дай…, дай мешок! – закричала она Шмелёву.

И не дождавшись ответа, подскочила к столу и выхватила из мешка сковородку.

- Да я тебя сейчас, за такую подлость чёрт рогатый…,- закричала она, замахиваясь ею на своего мужа.

«Шмель» подскочил вовремя и снова попал в медвежьи объятия передовика собеса. Теперь она расплакалась навзрыд. Её содрогания передавались Шмелю, и тот вибрировал под её тяжестью словно штангист, поднимающий над головой рекордный вес. Пытался что-то говорить.

Отряхнувшись, мужичонка, как ни в чём не бывало, поднял свой ключ, положил его как ружьё на плечо и направился к выходу. Опустив голову и глядя в пол, он монотонно продвигался к двери, желая казаться спокойным и невозмутимым. В его сутулости, свисающей вниз, словно плеть левой руки и размеренности шагов чувствовалась невосполнимая утрата чего-то душевного, когда-то поставившего человека на более высокую ступень развития.

Но именно эта неандертальская походка, с ключом в руке вместо дубины, выдавала его внутреннее звериное напряжение и готовность в любую секунду рвануться в сторону и скрыться с глаз.

Почувствовав это, мы, все находящиеся в комнате, разом умолкли и замерли, беззвучно провожая его взглядом и поворачиваясь по ходу его движения: жена, продолжающая обнимать сотрудника милиции; «Шмель», выглядывающий из её объятий; и я, стоящий у серванта уставленного наградными рамками, не понимающий, что я вообще здесь делаю.

Звук захлопнувшейся входной двери словно расколдовал нас. Мы сели на стулья вокруг стола. И посмотрели друг на друга, словно только увиделись. Затем «Шмель» пересел на диван и стал дозваниваться в дежурную часть, отменяя вызов следственной группы.

Мне показалось, что моя роль в этом спектакле закончилась:

- Наверно пойду? – негромко спросил я Шмелёва.

- Давай, - ответил он, раздумывая над своими дальнейшими служебными обязанностями.

Я вышел на лестницу и стал спускаться к выходу. Неожиданно чуть позади, справа, произошло непонятное движение. Я обернулся. Там находился вход в подвал. Небольшая, обитая железом, дверь была открыта. На пороге, лицом ко мне сидел муж заявительницы. Поставив локти на колени, он поддерживал голову ладонями и, слегка покачиваясь, что-то бубнил себе под нос.

Я осторожно подошёл ближе, чтобы слышать и, нагнувшись к нему, спросил:

- Что-нибудь случилось?

Подняв на меня свой взгляд с искрящимся в глазах слезинками, он заворожено произнёс, словно пропел:

- Какие… слова….! Такой доброй…. она была….. только в медовый месяц…

Да, - подумал я, - Возможно для этого стоило на час прикинуться мёртвым!……..

(продолжение Вы найдёте в книжке)

Share this post for your friends:

Friend me:

Комментариев к записи: 4

  1. Hello there, simply was aware of your weblog via Google, and found that it is really informative. I’m gonna watch out for brussels. I will be grateful when you proceed this in future. A lot of other people might be benefited out of your writing. Cheers!

  2. Valuable info. Lucky me I found your site by accident, and I’m shocked why this accident didn’t happened earlier! I bookmarked it.

  3. I like the helpful info you provide in your articles. I will bookmark your blog and check again here regularly. I’m quite certain I will learn lots of new stuff right here! Good luck for the next!

  4. Just want to say your article is as astonishing. The clearness to your post is just nice and i could suppose you’re a professional on this subject. Well together with your permission let me to snatch your RSS feed to keep updated with forthcoming post. Thanks one million and please continue the rewarding work.

Оставить комментарий